Дивный новый мир. Фантастика, утопия и антиутопия писателей русской эмиграции первой половины XX века

И к чему это, спрашивается? Пока еще рабочая сила сравнительно дешева.

– Да, но ведь эта машина делает невозможными несчастные случаи…

– Что-о?.. – спросил Огара. – Мой уважаемый сэр, я вам советую бросить все это и заниматься больше своим собственным делом.

С этого дня Огара более не выносил Томаса и на каждом шагу старался причинить неприятности своему подчиненному.

Огара сильно раздражало сознание его собственного невежества и ограниченности в сравнении с Гирном.

И так Томасу Гирну не везло в течение долгих двенадцати лет.

Его характер сильно изменился. Он стал раздражительным, подозрительным и одиноким.

III. О смерти Зиласа, о сухом лете и об одном упрямом осле

В течение двенадцати лет, с тех пор как Томас Гирн покинул ферму и поступил на фабрику, он еще не имел возможности съездить в отпуск к Зиласу.

Подобное явление возможно только в Америке, где, как известно, личная жизнь и человеческие чувства совершенно подчинены работе и делу.

Томас не представлял исключения из этого общего правила.

Школа мистера Огара его основательно обработала.

Со времени своего приезда в город Томас превратился в аккуратного, молчаливого и всегда ровного человека, считавшего всякое проявление человеческого чувства роскошью.

В нем замерли все отголоски жизни, словно он с головой ушел в темный, бездонный колодец.

В нем продолжала жить только железная воля и приобретенная от дяди вера в «удачу».

В ожидании этой удачи Томас вставал ежедневно с точностью будильника и отправлялся на свою фабрику.

Строго гигиенический образ его жизни предохранял его от заболеваний и давал ему возможность в течение многих лет не пропустить ни одного рабочего часа.

Томас ждал удачи. Трудно сказать, как долго он ждал бы ее, если бы в один прекрасный день на его имя не пришла телеграмма:

«Томасу Гирну. Шталыптат. Я болен. Наверно, скоро умру. Если можешь, приезжай. Зилас».

Томас выхлопотал себе отпуск и уехал с первым скорым поездом.

Встреча дяди и племянника после стольких лет была очень своеобразна.

Томас посмотрел на высохшего старика, затерявшегося среди гор подушек и одеял на большой двухспальной кровати, и подумал:

– Зилас совсем как будто прежний. Только он еще больше высох. Но почему же он лежит в кровати?

Детские воспоминания Томаса рисовали ему Зиласа вечно подвижным, занятым, сосущим свою трубку.

Он еще никогда не видал своего дяди лежащим в кровати.