Пока есть юность

Почему невольно? А смысл мне снимать фартук и выходить в этот дым, где меня заденет пуля, а я даже не увижу своего убийцу? Нет, я останусь здесь работать, а потом приду домой, где не смогу заснуть, так как стыд за бесхарактерность будет мучить совесть. А всё лишь только потому, что я не хотела, а на самом деле боялась, отдавать свою жизнь преступникам.

По стойке пальцами постучал мужчина, этим самым разбудив меня от мыслей.

– Девушка, не спите. – обратился он ко мне хриплым голосом.

Его волосы взъерошились.

Глаза стеклянно бегали по стойке, будто что-то искали на ней, но не находили.

– Да, я… простите… я просто задумалась.

– А что тут думать… – с тяжёлым придыханием сказал он и посмотрел на экран, а затем оглянулся на витрину. – Что тут думать, дорогая… Знаешь, каждый раз вот так сидишь и болеешь за них, будто за команду какую-нибудь. Вот она не выигрывает, а ты всё болеешь и болеешь за неё. Даже уже и не знаешь почему. Просто нравится, что ли. Чем-то цепляют. И каждый раз думаешь: ну вот, сейчас.

А нет, фиг тебе. Да… и вот опять. – он стал тереть лицо руками, уже опьянел. – Слушай, родная, повтори мне. – сказал он и стукнул квадратным стаканом об стойку.

«Болеет он. Будто это спорт какой-то. Нет, это война. Гражданская. А на ней нет болельщиков, лишь солдаты, которыми никто не хочет быть».

– Простите, а что у вас было.

– Да во! – сказал он и стал показывать на бутылки, но его руку шатало.

– Вот это, бурбон…

– Да какой бульон. Виски этот, шотландский… Ну во, че ты?

Я взяла бутылку и налила на глаз сорок миллилитров.

Мерный стакан я куда-то дела.

– Э-э, двойной был.

Я налила ему ещё.

– Лед?

– Да, давай два кубика… Не-не-не, три. Давай три. – показывал он мне пальцами. – И себе налей.

– Мне нельзя.

– Можно! Я тебе говорю, можно. Твой жирный хрен уже убежал давно. Давай, вместе со мной.

– Да вы не понимаете, нельзя.

– Слушай, что заладила, нельзя-нельзя. Ты не волнуйся, я не пьяный. Я тебя не заставляю со мной тут пить. Стопочку.

Одну. На посошок. А потом проводишь меня до этого чёрного хода. Домой поеду, ну его нахрен.

Как только он это сказал, прозвучал такой взрыв, что всё внутри затряслось. Витрина дернулась. Бутылки чокнулись друг с другом на полках, а все люди машинально пригнулись к полу.

– Лучше подождите. Сейчас нельзя.

Он цыкнул.

– Опять нельзя. Это… это, – махнул он рукой на витрину, – это надолго, я тебе говорю. Ждать нечего. Это на всю ночь. Убьют, значит, убьют.