Там за Широкой Рекой

Огнедар выслушал её и сказал:

– Не помогу я тебе. Возвращайся домой к матери и никогда больше сюда не приходи, – лицо его стало бледным и суровым, а глаза холодными.

– Ну пожалуйста! Мне этой воды нужно всего на один глоток, – слёзы ручьём лились по Марфиному лицу.

Не знала она, глупая, что живая вода отнимает годы жизни у одного заречного, у здорового и отдаёт их другому, больному. Да Огнедар не стал о том говорить, не действовали предостережения на заречных людей. Понадеялся он, что Леса Марфа испугается.

2

– Тут я тебе не помощник. Если ты хоть что-нибудь отсюда за Реку вынесешь, Лес тебя не отпустит. Три дня у тебя будет, чтобы попрощаться со своим домом, а потом сгинешь ты здесь. Как все ваши.

– Ну и пусть! Зато она будет жива!

– Нет, я сказал. Переночевать можешь, а утром чтобы ноги твоей здесь не было.

Но не послушала Марфа Огнедара. Ночью, едва подумала, что он заснул, взяла с полки одну из склянок и вышла из избы. Раз это чудо лесное отказалось ей помогать, она и сама тропу к роднику с живою водой найдёт.

Огнедар же вовсе не спал и слышал, как девица вышла из избы.

– Ну и что делать с ней? – спросил Баюн, —

– Ступай за ней, пусть наберёт воды, да к мосту её отнеси – ответил Огнедар коту, – Глупая, зря Леса не побоялась.

– А ты со мной не пойдёшь? Уговорил бы её назад повернуть.

– Гложет и терзает её что-то. И не просто это болезнь матери, а что-то другое. Не пойдёт она назад.

Баюн молча согласился и выбежал из избы по следу Марфы.

Только кот волшебный выскочил из избы, Огнедар сел на метлу и полетел к Широкой реке. Нужно было докричаться до Яги, совета попросить.

Ба всегда говорила, что бедовый он. Ласково трепала чёрные волосы, залечивала ссадины и ожоги. При ней в избе всегда пахло травами, березовым веником и настоями на ягодах. Так же в ней пахло и сейчас, да всё же по-другому.

И надо было этой несчастной девчонке прийти и снова разрушить хрупкий покой, который он так долго искал в душе.

***

Шла Марфа через лес и вдруг – крадётся за ней кто-то. Обернулась и видит Баюна, но был он уже ростом с коня богатырского. Мягкой поступью ступал он по земле, так легко, что не оставлял и следов.