Сквозь окно моего подъезда

Я растоптал окурок, с неуместным, непонятным раздражением вмял в асфальт так, что бумага по нему размазалась. Лучше бы бабуленция этого вовсе не видела. На черта она только встала у этого окна?

Сунув руки в карманы, я попытался отогреть порядком заиндевевшие пальцы. Они уже плохо разгибались от октябрьской прохлады. В кармане звенели ключи, и я решил зайти в подъезд, погреться, и, только оказавшись внутри, обнаружил, что из одной квартиры на втором этаже льется свет. И, поднявшись на пару ступенек, я понял, что приоткрыта была наша квартира.

Видать, бабуленция ждала.

По ступенькам я шел медленно, будто на публичную порку, но в коридоре меня никто не ждал. Шаркающие шаги бабуленции слышались из кухни. Я снял провонявшую табаком и Валеркиными сладкими духами куртку и повесил ее на крючок. Петелька уже держалась слабо и должна была вот-вот оторваться. Я все хотел пришить ее, но руки никак не доходили.

– Будешь кушать? – бабка выглянула из кухни. – Дед уснул давно, а ты ничего и не поел за ужином.

Сначала хотелось демонстративно отказаться, но желудок отозвался урчащим недовольством. Я слабо кивнул, а бабушка, попытавшаяся скрыть радость за напускной серьезностью, сдержанно махом руки позвала меня на кухню. Плюхнувшись на табуретку, я придвинул к себе винегрет, пахнущий подсолнечным маслом и вареным картофелем, которого было больше, чем всего остального.

– Вкусно, – с набитым ртом выдавил я. Есть из общей чашки, пока не видит дед, было так приятно, что я даже не обращал внимания на недосоленность.

 – А еще чего осталось?

Бабуленция выложила на тарелку сваренную в горячей воде сардельку. Я вилкой размял ее на несколько частей и ел вприкуску с винегретом.

– Давно куришь? – она осторожно присела напротив.

– Тебе показалось, – сбрехал я, но винегрет встал поперек горла, застряв под кадыком от такого грубого, нахального вранья.

Она не стала спорить, только поджала и без того тонкие губы. В ее светлых волосах давно пробивалась седина, серебрясь на фоне остальной, некогда пшеничной копны.

Она заправила пряди за торчащие уши и еще раз тяжело вздохнула, словно желая вызвать во мне сожаление или жалость. Но ни того ни другого так и не поднялось внутри. Я запихнул в рот последнюю ложку винегрета, не оставив деду наутро ни единого кусочка морковки, и отодвинул чеплашку.

– Помыть посуду?

– Сама, – пробормотала она, и я скинул тарелки в раковину.

Войдя в свою комнату, я сразу закрыл ее на крючок.