Театральная жизнь Ирочки

И заполз в него страх. Каждый раз перед премьерой до смерти боялся, что дар, откуда-то свыше данный ему, уже исчез, померк, поистрепался. Променял он его на все эти лицемерия, чертовы полумеры, витиеватость фраз, трусость.

Все премьеры сидел запертый в своем кабинете. Как не убеждали его, что в зале представители власти, богема, знаменитые артисты, надо бы выйти – не мог.

Выключал свет и сидел, каялся, молился, хотя и атеист. Потом, выйдя к антракту, по белому лицу завлита чувствовал – нет, есть еще дар, есть! Волнует еще сердца людей.

И можно выдохнуть. И можно коньячку. Талант все оправдает.

А теперь. Почему он должен уступать это место молодым? Когда он посадил здесь себе сердце. Ну да, отдавался власти, но ведь ничего не украл? В чем можно его обвинить? Что он хотел выполнять свою работу с наилучшим актерским материалом, в главном театре страны с передовым оборудованием? Да, черт вас возьми. Ведь это его профессия, и он хотел служить ей. И да, приходилось лгать, и выкручиваться, а кое-где и смолчать, хотя совесть поддушивала.

Такова была цена.

– Мы работаем с душами людей, в холле должно быть тихо, – бормотала Ирочка, сверяясь с блокнотом.

– Да-да, должно быть тихо. Я этому театру отдал тридцать лет! – вдруг рявкнул мэтр.

Ирочка, да и он сам, вздрогнули от неожиданности. «Что это я?» – подумал Георгий Иваныч.

Честно говоря, Георгий Иваныч устал. Все эти волнения чужих сердец, обличения непокорного общества, ярость художественного образа – доконало.

Врач сказал у него давление, барахлит сердечный клапан и старость. Надо на пенсию. Сидеть на даче, смотреть, как морщинистые руки жены подрезают розы. Фу. Терпеть он не мог.

Нет, здесь, в этом кабинете его дом. Стоит только дать знак, на столе будет кофе и хлебец с колбасой. А иногда и что-нибудь покрепче.

– Ладно. Идите, Ирочка, – перебил ее Георгий Иванович.

И все-таки он был хорош! Сейчас Ирочка пойдет, вытирая слезы его платком, будет свято хранить их разговор о театре.

Относиться к храму раболепно, как и он когда-то…

И вдруг? Что это?

Георгий Иваныч увидел из окна, выходящую в красном берете Ирочку, а с ней какой-то долговязый парень. Смеются. Как?!

И кто это был? Артист? Что-то Георгий Иванович не узнал его со спины. Может, не театральный какой-то товарищ? Может быть, может быть. Как она посмела, поднялась дурацкая мысль. И злость, и ярость. И презрение к себе.

Старый дурак, усмехнулся он.