Одиссея

Так и другой говорил из юношей этих надменных:

«Знает ли кто? Ведь возможно, и он в корабле изогнутом,

Как Одиссей, вдалеке от домашних погибнет, блуждая!

Этим немало и нам он доставит хлопот. Ведь придется

Все достоянье его тогда разделить между нами,

Матери ж с будущим мужем владеть предоставим мы домом».

Так говорили. Меж тем Телемах в кладовую спустился

С кровлей высокой, большую, в которой хранилися кучи

Золота, меду, одежда в ларях, благовонное масло.

Там же в порядке вдоль стен одна за другою стояли

Бочки из глины со сладким вином многолетним – напитком

Чистым, божественным; он сохранялся на случай, когда бы

Все же вернулся домой Одиссей, хоть и много страдавши.

Дверью двустворчатой, прочно прилаженной, вход запирался.

Ключница в той кладовой и ночи и дни находилась,

Все охраняя запасы с великим усердьем и знаньем, –

Опа, сына Пенсенора дочь, Евриклея старушка.

К ней Телемах обратился, позвавши ее в кладовую:

«Амфоры сладким вином наполни мне, няня, – вкуснейшим

После того дорогого, которое здесь бережешь ты,

Помня о нем, о бессчастном, в надежде, что, может быть, в дом свой

Снова вернется отец, ускользнувши от Кер и от смерти.

Амфор наполни двенадцать и крышками сверху покрой их.

Кожаных плотных мешков приготовивши, ты их наполнишь,

Двадцать отмеривши мер, размолотой яичной мукою.

Знай об этом одна! Заготовишь припасы и в кучу

Все их поставишь, а вечером я заберу их, когда уж

Мать поднимется в верхний покой свой, о сне помышляя.

В Спарту я ехать сбираюсь и в Пилос песчаный – разведать,

Нет ли там слухов о милом отце и его возвращеньи».

Так он сказал. Евриклея кормилица громко завыла

И огорченно к нему обратилась со словом крылатым:

«Как могла у тебя в голове эта мысль появиться,

Милый сынок мой! Ну как ты – любимый, единственный – как ты

Пустишься в дальние земли? Погиб уж вдали от отчизны

Богорожденный отец твой, в краю, для него незнакомом.

Эти ж, едва ты уедешь, коварное дело замыслят,

Хитростью сгубят тебя и все меж собой здесь поделят.

Милый, останься же здесь, со своими! Зачем тебе надо

Всякие беды терпеть, беспокойным скитаяся морем?»

Так, Евриклее в ответ, Телемах рассудительный молвил:

«Няня, не бойся! Решенье такое мое не без бога.

Но поклянись мне, что матери ты ничего не расскажешь

Раньше, чем минет одиннадцать дней иль двенадцать с отъездом,

Или не спросит сама, иль другие об этом не скажут.