В тени большого дерева

Растопырив ручищи, она мастерски загоняет меня в угол, где, схватив за косу, начинает лупцевать, а сама плачет. Под ногами остатки ее любимой вещи. В комнату влетает мама и с криком кидается оттаскивать от меня сестру. Подоспевший папа сгребает отчаянно сопротивляющуюся Таньку за плечи и против воли, вопящую, выкидывает на лестничную клетку и захлопывает дверь.

Я реву. Свежие оплеухи болят. В два голоса родители утешают меня, приносят с Танькиного стола и полок все ее вещи, все сокровища. Я могу играть с ними, сколько захочу, говорят они.

Танька молотит в дверь и кричит, чтобы ее впустили. Она не просит, она требует.

– Вот когда извинишься и научишься себя вести, как положено, тогда и впущу, – гремит папа и закрывает дверь на главный замок, чтобы она слышала.

За дверью воцаряется тишина. Ни новых стуков, ни извинений. Ну и пускай. Так ей и надо.

Я тогда была так довольна собой, так рада всем ее сокровищам. Сначала я сидела с мамой и папой на кухне и под шум телевизора играла с тем, что они мне дали, потом отправилась в комнату, чтобы самолично посмотреть, нет ли еще чего интересного.

Бояться теперь было некого, и сестрино имущество было в моей полной власти. Я долго рылась в ящиках стола и на полках, вороша всякие диковинные штуки, открытки, украшения. Потом вспомнила о поломанной игрушке и подняла ее с пола. Фигурка коня осталась без одной ноги, но мне она и так нравилась. Коник весело скакал в моих руках по столу на трех ножках, а на полу рядом с его отломанной конечностью лежал Танькин домашний тапок. Всего один.

Я не помню, как и во сколько родители открыли дверь и впустили сестру домой. Возможно, я уже спала. Знаю, они долго песочили ее, потому что на утро она ненавидела меня больше прежнего. Я помню ее злое лицо. Мой вечерний триумф тогда рассеялся без остатка.

Сейчас мне очень стыдно перед ней за тот случай и за многие другие подобные, которых был, наверное, миллион. И всегда родители принимали мою сторону и ругались с сестрой из-за меня. Не знаю, как они общались с ней десяток лет до моего рождения, но с момента появления на свет я всегда была в фаворе, любви и благости, а Танька в дичайшей, строжайшей опале.

С годами их отношение к ней не изменилось. Зато наше с сестрой общение поменялось кардинально.

Помыв руки, переодевшись в домашнее и снова помыв руки, я иду на кухню, чтобы разжиться чем-нибудь съестным. Телефонная баталия уже утихла, и мама греет мне суп.

– Таня звонила?

Мама молчит.