Скажи Алексу, чтобы не ждал

Стоя рядом с небрежно брошенным велосипедом, принимается подряд листать первую, вторую, третью газету… Продавец хмурится: – Правду там пишут, правду. Наш фюрер знает, что делает.

Но Ганс по-прежнему не слушает, он запрыгивает на велосипед, напрочь позабыв о газетах. Продавец удивленно глядит ему вслед, но жаловаться ему не на что: за газеты заплачено и можно продать их снова. Ганс что есть мочи крутит педали, но теперь держит путь не туда, куда раньше.

Когда он подъезжает к дому Шморелей, снаружи на скамейке не сидит Наташа, а внутри все выглядит подозрительно тихим.

– Ганс, – говорит он, – война скоро кончится. Наполеон когда-то сломал себе о Россию зубы, теперь черед Гитлера. Если Германия начнет войну против России, то скоро все кончится.

Друзья падают друг другу в объятия, словно это уже произошло, и даже Ганс, который до этой минуты изнывал от беспокойства, внезапно верит услышанному.

Пританцовывая, Алекс проводит его внутрь и кричит:

– Пойдем же, выпьем за это! Сегодня я выпил бы даже за Сталина!

Они не пьют за Сталина, а сидят рядышком у камина и неторопливо смакуют водку прямо из горла не закусывая. Небольшой глоток обжигает Гансу горло и оседает в желудке теплым, но зловещим предчувствием. Некоторое время друзья просто сидят, молча передавая друг другу бутылку. Ганс смотрит на карту на стене, на царскую Россию – место, где родился Алекс, и только сейчас замечает, насколько эта карта пожелтела.

– Я ненавижу Сталина, – немного погодя бормочет Алекс, – но Гитлера я ненавижу больше. – И смотрит на Ганса так, словно только что задал ему вопрос и теперь ждет ответа.

– Я когда-нибудь рассказывал, что состоял в гитлерюгенде? – спрашивает Ганс.

– Как и все мы, – отвечает Алекс.

– Нет, – говорит Ганс, – не как все. Я горел идеями Гитлера, занимал руководящую должность и так далее.

Алекс задумчиво кивает, отпивает из бутылки большой глоток и спрашивает:

– А теперь?

– А теперь я ненавижу Гитлера, – говорит Ганс, – и войну.

Алекс снова кивает.

– Я тоже ненавижу войну, – бормочет он, – и эту немецкую наглость. Жизненное пространство на Востоке. Не смешите меня. Можно подумать, здесь нацисты разжирели недостаточно. Можно подумать, они что-то понимают в Востоке. В России.