Гостинодворцы. Купеческая семейная сага

– Дай сюртук, который почище, да манишку.

– Сию минуту.

– Постой кидаться-то, успеешь… Липу приготовила?

– Одевается сичас, голубенькое платье с цветочками велела ей надеть, к лицу оно ей.

– Ну, уж это ваше, бабье, дело, я в этом ни уха ни рыла не понимаю, а говорила ты ей насчет смотра-то?

– Говорила, Спиридоныч, как не сказать, на всю жизнь этакое дело.

– Ну, и что ж она? Как приняла?

– Обнаковенно, в слезы ударилась.

– Девичья слеза что божья роса – до первого солнышка.

– Страшно тоже, Спиридоныч, девичью волю на бабью неволю менять.

– Глупости, не век же ей на родительской шее сидеть, пора и мужнина хлеба попробовать… Сюртук!

Анна Ивановна бросилась к гардеробу. Алеев умылся, расчесав свою бороду, надел чистую манишку и, облекшись в новенький сюртук, прошел прямо в сад.

Солнце садилось за колокольню соседнего храма и бросало потухающие, красные лучи на вершины вязов и лип алеевского сада.

Сергей Спиридоныч прошел его вдоль и повернул к решетчатой беседке, приткнувшейся задним фасом к забору соседа.

Пол просторной беседки был устлан коврами, а стол, стоявший посредине и окруженный стульями, окрашенными под цвет беседки зеленой краской, и покрытый белоснежной скатертью, был заставлен чайным прибором и бутылками.

Алеев оглядел беседку, посмотрев на свет бутылки, понюхав икру и, оставшись, видимо, довольным и тем и другим, повернул обратно к дому.

По одной из дорожек шла Липа, держа в руках едва распустившуюся ветку сирени.

– A-а, Липа! – улыбнулся Алеев, подставляя для поцелуя дочери сперва свою заплывшую жирную руку, а затем лоб. – Ты что такая хмурая, а?

– Я? Я ничего, папаша, – ответила та, нюхая сирень.

– Сичас к нам Аршиновы приедут.

– Я это уже от мамаши слышала.

– Так ты того, будь с ними поласковее, – проговорил мягко Алеев, критически оглядывая дочь с ног до головы.

– Я со всеми, кажется, любезна.

– Аршиновы – не все… Слышишь?

– Слышу.

– И помни это…

– Буду помнить, папаша…

– Спасибо. Почем знать, вдруг понравишься Ивану Афанасьичу… жених завидный…

Липа молчала. Алеев, прождав напрасно ответа, почувствовал некоторого рода неловкость. Он чувствовал, что ответа не будет, а продолжать разговор на эту тему – то же самое, что вопиять в пустыне. Алеев снял картуз, вытер платком лоб и посмотрел на небо.