Жизнь Клима Самгина

Ново и неприятно было и то, что мать начала душиться слишком обильно и такими крепкими духами, что, когда Клим, уходя спать, целовал ей руку, духи эти щипали ноздри его, почти вызывая слезы, точно злой запах хрена. Иногда, вечерами, если не было музыки, Варавка ходил под руку с матерью по столовой или гостиной и урчал в бороду:

– О-о-о! О-о-о!

Мать усмехалась.

А когда играли, Варавка садился на свое место в кресло за роялем, закуривал сигару и узенькими щелочками прикрытых глаз рассматривал сквозь дым Веру Петровну.

– Хорошо? – спрашивала его Вера Петровна, улыбаясь.

– Да, – отвечал он тихо, точно боясь разбудить кого-то. – Да.

А однажды сказал:

– Это – самое прекрасное, потому что это всегда – любовь.

– Но – нет же! – возразил Ржига. – Не всегда.

И, высоко подняв руку со смычком, он говорил о музыке до поры, пока адвокат Маков не прервал его:

– А моя жена, покойница, не любила музыку.

Вздохнув, он добавил, негромко, ворчливо:

– Совершенно не способен понять женщину, которая не любит музыку, тогда как даже курицы, перепелки… гм.

Мать спросила его:

– Вы давно овдовели?

– Девять лет. Я был женат семнадцать месяцев. Да.

Потом снова начал играть на скрипке.

Вслушиваясь в беседы взрослых о мужьях, женах, о семейной жизни, Клим подмечал в тоне этих бесед что-то неясное, иногда виноватое, часто – насмешливое, как будто говорилось о печальных ошибках, о том, чего не следовало делать.

«Не будет», – уверенно отвечал он и улыбался.

В ласковую минуту Клим спросил ее:

– Это у тебя роман с ним?

– О, господи, тебе рано думать о таких вещах! – взволнованно и сердито сказала мать. Потом вытерла алые губы свои платком и прибавила мягче:

– Ты видишь: он – один, и я тоже. Нам скучно. Тебе тоже скучно?

– Нет, – сказал Клим.

Но ему было скучно до отупения. Мать так мало обращала внимания на него, что Клим перед завтраком, обедом, чаем тоже стал прятаться, как прятались она и Варавка.

– Куда ты исчезаешь? – удивленно, а иногда с тревогой спрашивала мать. Клим отвечал:

– Я задумался.

– О чем?

– Обо всем. Об уроках тоже.

Уроки Томилина становились все более скучны, менее понятны, а сам учитель как-то неестественно разросся в ширину и осел к земле.