Жизнь Клима Самгина

И вдруг сказала, вздохнув:

– У этой Спивак неплохая фигура, даже беременность не портит ее.

Вздрогнув от неожиданности, Клим быстро спросил:

– Она – беременна? Она тебе сказала?

– Боже мой, я сама вижу. Ты хорошо знаком с нею?

– Нет, – сказал Клим и, сняв очки, протирая стекла, наклонил голову. Он знал, что лицо у него злое, и ему не хотелось, чтоб мать видела это. Он чувствовал себя обманутым, обокраденным. Обманывали его все: наемная Маргарита, чахоточная Нехаева, обманывает и Лидия, представляясь не той, какова она на самом деле, наконец обманула и Спивак, он уже не может думать о ней так хорошо, как думал за час перед этим.

«Какой безжалостной надобно быть, какое надо иметь холодное сердце, для того, чтобы обманывать больного мужа, – возмущенно думал Самгин. – И – мать, как бесцеремонно, грубо она вторгается в мою жизнь».

– О, боже мой! – вздохнула мать.

Клим искоса взглянул на нее. Она сидела, напряженно выпрямясь, ее сухое лицо уныло сморщилось, – это лицо старухи.

Глаза широко открыты, и она закусила губы, как бы сдерживая крик боли. Клим был раздражен на нее, но какая-то частица жалости к себе самому перешла на эту женщину, он тихонько спросил:

– Тебе грустно?

Вздрогнув, она прикрыла глаза.

– В моем возрасте мало веселого.

Затем, оттянув дрожащей рукой ворот капота от шеи, мать заговорила шепотом:

– Уже где-то близко тебя ждет женщина… девушка, ты ее полюбишь.

В ее шепоте Клим услышал нечто необычное, подумалось, что она, всегда гордая, сдержанная, заплачет сейчас.

Он не мог представить ее плачущей.

– Не надо об этом, мама.

Она судорожно терлась щекою о его плечо и, задыхаясь в сухом кашле или неудачном смехе, шептала:

– Я не умею говорить об этом, но – надо. О великодушии, о милосердии к женщине, наконец! Да! О милосердии. Это – самое одинокое существо в мире – женщина, мать. За что? Одинока до безумия. Я не о себе только, нет…

– Хочешь, принесу воды? – спросил Клим и тотчас же понял, что это глупо.

Он хотел даже обнять ее, но она откачнулась, вздрагивая, пытаясь сдержать рыдания. И все горячей, озлобленней звучал ее шепот.

– Только часы в награду за дни, ночи, годы одиночества.

«Это говорила Нехаева», – вспомнил Клим.

– Гордость, которую попирают так жестоко. Привычное – ты пойми! – привычное нежелание заглянуть в душу ласково, дружески. Я не то говорю, но об этом не скажешь…

«И – не надо! – хотелось сказать Климу. – Не надо, это унижает тебя.