Жизнь Клима Самгина

– Там есть спорный участок, право Туробоева на владение коим оспаривается теткой невесты моей Алины Марковны Телепневой, подруги дочери вашей…

Клим слышал, что Лютов подражает голосу подьячего из «Каширской старины», говорит тоном сутяги, нарочито гнусавя.

«Конечно, это его Алина назвала хамом…»

– …которая, надеюсь, в добром здоровье?

– Совершенно. Сегодня уехала на дачу вместе с невестой вашей…

– Сегодня-с? – со свистом спросил Лютов и привстал, упираясь руками в ручки кресла.

Клим почувствовал в этом движении Лютова нечто странное и стал присматриваться к нему внимательнее, но Лютов уже переменил тон, говоря с Варавкой о земле деловито и спокойно, без фокусов.

Подозрительно было искусно сделанное матерью оживление, с которым она приняла Макарова; так она встречала только людей неприятных, но почему-либо нужных ей. Когда Варавка увел Лютова в кабинет к себе, Клим стал наблюдать за нею.

– Клим говорил мне, что профессора любят вас…

Макаров посмеивался:

– Легче преподавать науки, чем усваивать оные…

«Зачем она выдумывает? – догадывался Клим. – Я никогда не говорил ничего подобного».

Вошла горничная и сказала Вере Петровне:

– Барин просят вас…

Когда мать торопливо исчезла, Макаров спросил удивленно:

– Алина сегодня уехала? Странно.

– Почему?

– Да… так!

Клим усмехнулся.

– Тайна?

– Нет, ерунда… Ты нездоров или сердит?

– Устал.

Клим посмотрел в окно. С неба отклеивались серенькие клочья облаков и падали за крыши, за деревья.

«Невежливо, что я встал спиною к нему», – вяло подумал Клим, но не обернулся, спрашивая:

– Они поссорились?

Вместо ответа Макарова раздался строгий вопрос матери:

– Разве вы не думаете, что упрощение – верный признак ума нормального?

Лютов, закуривая папиросу, криво торчавшую в янтарном мундштуке, чмокал губами, мигал и бормотал:

– Наивного-с… наивного!

Он, мать и Варавка сгрудились в дверях, как бы не решаясь войти в комнату; Макаров подошел, выдернул папиросу из мундштука Лютова, сунул ее в угол своего рта и весело заговорил:

– Если он вам что-нибудь страшное изрек – вы ему не верьте! Это – для эпатажа.