Жизнь Клима Самгина

Но ей следует понять, что у нее вообще никаких талантов нет. Тогда она перестанет смотреть на себя как на что-то исключительное и, может быть, выучится… уважать людей.

Вера Петровна вздохнула, взглянув на часы, прислушиваясь к чему-то.

– Ты слышал, что Телепнева нашла богатого жениха?

– Я видел его в Москве.

– Да? Что это?

– Шут какой-то, – сказал Клим, пожимая плечами.

– Кажется – Тимофей Степанович пришел…

Мать встала, пошла к двери, но дверь широко распахнулась, открытая властной рукою Варавки.

– Ага, юрист, приехал, здравствуй; ну-ко, покажись!

Он тотчас наполнил комнату скрипом новых ботинок, треском передвигаемых кресел, а на улице зафыркала лошадь, закричали мальчишки и высоко взвился звонкий тенор:

– Вот лу-кулу-кулу-кулуку-у!

– Вера, – чаю, пожалуйста! В половине восьмого заседание. Субсидию тебе на школу город решил дать, слышишь?

Но ее уже не было в комнате. Варавка посмотрел на дверь и, встряхнув рукою бороду, грузно втиснулся в кресло.

– Ну, что, юрист, как? Судя по лицу – науки не плохо питали тебя.

Рассказывай!

Но, заглянув медвежьими глазками в глаза Клима, он хлопнул его по колену и стал рассказывать сам:

– Газету хочу издавать, а? Газету, брат. Попробуем заменить кухонные сплетни организованным общественным мнением.

Через несколько минут, перекатив в столовую круглую тушу свою, он, быстро размешивая ложкой чай в стакане, кричал:

– Что такое для нас, русских, социальная эволюция? Это – процесс замены посконных штанов приличными брюками…

Климу показалось, что мать ухаживает за Варавкой с демонстративной покорностью, с обидой, которую она не может или не хочет скрыть.

Пошумев полчаса, выпив три стакана чая, Варавка исчез, как исчезает со сцены театра, оживив пьесу, эпизодическое лицо.

– Изумительно много работает, – сказала мать, вздохнув. – Я почти не вижу его. Как всех культурных работников, его не любят.

Вера Петровна долго рассуждала о невежестве и тупой злобе купечества, о близорукости суждений интеллигенции, слушать ее было скучно, и казалось, что она старается оглушить себя.

После того, как ушел Варавка, стало снова тихо и в доме и на улице, только сухой голос матери звучал, однообразно повышаясь, понижаясь. Клим был рад, когда она утомленно сказала:

– Я думаю, ты устал?

– Мне бы хотелось пройтись. А ты – не хочешь?

– О, нет, – сказала она, приглаживая пальцами или пытаясь спрятать седые волосы на висках.

Клим вышел на улицу, когда уже стемнело.