Жизнь Клима Самгина

Слепые – современное человечество, поводыря, в зависимости от желания, можно понять как разум или как веру. А впрочем, я не дочитал эту штуку до конца.

Клим отошел от окна с досадой на себя. Как это он не мог уловить смысла пьесы? Присев на стул, Туробоев закурил папиросу, но тотчас же нервно ткнул ее в пепельницу.

– Это Нехаева просвещает вас? Она и меня пробовала развивать, – говорил он, задумчиво перелистывая книжку. – Любит остренькое. Она, видимо, считает свой мозг чем-то вроде подушечки для булавок, – знаете, такие подушечки, набитые песком?

– Очень начитана, – сказал Клим, чтоб сказать что-нибудь, а Туробоев тихонько добавил к своим словам:

– Осенняя муха…

В потолок сверху трижды ударили чем-то тяжелым, ножкой стула, должно быть.

Туробоев встал, взглянул на Клима, как на пустое место, и, прикрепив его этим взглядом к окну, ушел из комнаты.

«Пошел к Спивак, это она стучала», – сообразил Клим, глядя на крышу, где пожарные, растаптывая снег, заставляли его гуще дымиться серым дымом.

«Он сам – осенняя муха, Туробоев».

Вошла Марина, не постучав, как в свою комнату.

– Хотите чаю?

– Да, спасибо.

Сердито глядя в лицо Клима, она спросила:

– Где ваш брат?

– Не знаю.

Она повернулась к двери, но, притворив ее, снова шагнула к Самгину.

– Он не ночевал дома, – строго сказала она.

Клим усмехнулся:

– Это бывает с молодыми людями.

Густо покраснев, Марина спросила:

– Вы, кажется, говорите пошлости? А вам известно, что он занимается с рабочими и что за это…

Не договорив, она ушла, прежде чем Самгин, возмущенный ее тоном, успел сказать ей, что он не гувернер Дмитрия.

– Дура, – ругался он, расхаживая по комнате. – Грубая дуреха.

Ему вспомнилось, как однажды, войдя в столовую, он увидал, что Марина, стоя в своей комнате против Кутузова, бьет кулаком своей правой руки по ладони левой, говоря в лицо бородатого студента:

– Я – ба-ба! Ба-ба!

Вначале ее восклицания показались Климу восклицаниями удивления или обиды.

Стояла она спиною к нему, он не видел ее лица, но в следующие секунды понял, что она говорит с яростью и хотя не громко, на низких нотах, однако способна оглушительно закричать, затопать ногами.

– Понимаете? – спрашивала она, сопровождая каждое слово шлепающим ударом кулака по мягкой ладони. – У него – своя дорога. Он будет ученым, да! Профессором.

– Не рычите, – сказал Кутузов.