Как общаться с вдовцом

Я приехал с Манхэттена в Форест-Хайтс, чтобы повидаться с семьей и сообщить им радостную новость: их самый традиционно бестолковый ребенок собирается жениться. И им это не понравилось.

– Это катастрофа, – мрачно заявила мать и так крепко сжала бокал, что я испугался, как бы он не разлетелся на куски и не поранил ее ухоженные нежные ручки.

– Ты ее совсем не знаешь.

– Я знаю достаточно. Она старая.

Когда-то мать была довольно популярной театральной актрисой: за роль Аделаиды в спектакле “Парни и куколки” ее даже номинировали на “Тони”[6 - Американская ежегодная премия за достижения в театральном искусстве.

], и несмотря на то, что последняя афиша в ее альбоме была старше меня, мать, как и большинство отставных трагических актрис, по сути, никогда не прекращала играть. Она всегда четко артикулировала, вживалась в образ, стараясь убедить галерку, взгляд ее широко раскрытых глаз был выразителен, а губы навечно застыли в гримасе, готовые немедленно передать любую эмоцию.

– Ей всего тридцать семь.

– Тридцатисемилетняя разведенка. То, о чем любая мать мечтает для своего сына!

По мнению моей матери, в длинном списке испорченных людей разведенки стоят лишь немногим выше педофилов.

– Муж ей изменял налево и направо, – ответил я, досадуя на собственный извиняющийся тон.

– И почему, как ты думаешь?

– О господи, мама. Я не знаю. Потому что он хер моржовый?

– Дуг! – машинально произнес отец, демонстративно указав на стол, на случай, если я не заметил.

 – Мы едим.

Большего внимания от него никто и не ждал, однако мне кажется, главный уролог крупнейшей нью-йоркской больницы мог бы спокойнее отреагировать на слово “хер”, произнесенное за столом.

– Извини, пап. Я не хотел тебя будить.

– Как ты разговариваешь с отцом?

– Как ты разговариваешь со мной?

– Ну и как?

– Словно я ребенок. Ради всего святого, мне уже двадцать шесть лет.

– Нечего было ругаться.

– Мне казалось, момент того требовал.

Мать одним глотком допила мерло и рассеянно протянула бокал отцу, чтобы тот налил ей еще вина.

– Стэн, – произнесла она, – скажи ему что-нибудь.

Отец отложил вилку и задумчиво пережевывал лондонское жаркое – каждый кусочек по тридцать раз, прежде чем проглотить. Когда я был маленьким, я считал, чтобы убить время, сколько раз отец жует каждый кусок, сам с собой заключая молчаливые пари, что сегодня он прожует всего лишь двадцать девять раз.