Не хлебом единым

– Да что же мы! – спохватился он вдруг. – Не хотите ли покушать нашей картошечки? Хороша она нынче… прямо сияет! Агаша, дай тарелочку…

– А я и так, – сказала Надя, беря из миски горячую белую картофелину, посеребренную блестками крахмала. И призналась себе, что ждала этого приглашения.

– Ну вот, так еще лучше. За картошечкой и потолкуем. Разрешите, и я здесь присяду? – Он сел около Нади на сосновый чурбак, взял картофелину и собрался было обмакнуть в соль, но спохватился: – Сима, дай, милая, ножик!

Наступило молчание.

– Так вот, товарищ… Надежда Сергеевна вас, кажется? – заговорил Сьянов. – Вы захватили всю нашу семью, можно сказать, в сборе. Всю нашу артель, – он взглянул мельком на Лопаткина.

– Да, я теперь вижу… – начала было Надя.

Но Лопаткин, любуясь картофелиной, буркнул:

– Симу освободим.

И опять все замолчали. Лопаткин спокойно съел картофелину и взял другую.

– Это ваша работа? – спросила Надя и показала на чертежную доску.

– Моя, – просто ответил он.

Надя тоже съела свою картофелину, взяла новую и, дуя на нее, несколько раз взглянула на Лопаткина. Ворот его сорочки был расстегнут, там виднелась мощная ключица. Лицо его было спокойно, словно он сидел в комнате один и отдыхал после тяжелого труда. Тусклые, длинные волосы его лежали как-то мертво, словно устали. Один раз он взглянул на Надю добрыми серыми глазами, и она почувствовала на миг, как в ней проснулось что-то теплое, девичье, то, с чем она когда-то боролась.

– Простите меня… – она бросила на него заискивающий взгляд и, тут же покраснев, оборвала себя. – Я вот что хотела спросить. Если не трудно, скажите мне, в чем состоит ваше изобретение.

– Изобретения никакого нет, – ответил он. – Я вам серьезно говорю, нет.

– Погоди, Дмитрий Алексеевич, – вмешался Сьянов.

– Я сейчас все расскажу. – Лопаткин отодвинул миску с картошкой. Разрешите закурить? Мы с дядей Петром только по одной.

Он запустил большую худую руку в карман своего кителя, висевшего на стене. Выгреб оттуда горсть самосада.