Бермудский треугольник

 – Художник Демидов отдален от почтенного господина Глазунова на миллионы световых лет. Надеюсь, Игорь Григорьевич, он показал вам рекламный фильм о себе?

– Да, да! А вчера были у Шилова… Александра Максовича.

– Вот это – живописец, слава Господи, – одобрил Василий Ильич.

– Мистер Хейт купил у Шилова две работы и, как вы знаете, намерен у вас…

– Как они ошибаются, эти иностранцы, – простонал Песков, закатывая глаза. – Какой примитивный заокеанский вкус! Они теряют разум в России!

– Верно! Не то, Игорь Григорьевич, смотрит ваш мистер, – зарокотал Егор Александрович, показывая рюмкой на картину, которую рассматривал иностранец в обществе бородатых живописцев с нетрезвыми физиономиями.

 – Тащите его от «Баррикады» вон к той стене. Там портреты прекрасных женщин, пейзажи и прочие красоты.

Мистер Хейт, остекленело глядевший на картину среди общего жужжания голосов, движения, звона рюмок, окруженный, как остров, бородатыми живописцами, неизвестно почему ждавшими, как выразит американец отношение к полотну, услышал фразу Демидова и оборотил к нему узкое, напоминающее лезвие, лицо, в бесцветных глазах промелькнуло подобие улыбки.

– О, нет, – сказал он с акцентом. – Пейзаж будем смотреть… потом.

– Интересно бы знать, мистер Хейт, что вас пленило в такой мрачной картине? Грязная мостовая, баррикада, убитые, кровь… Кому это нужно? – с внушительной корректностью заговорил Песков. – По-моему, от нее несет поверхностной тенденцией. Где тайна? Где мысль? Это даже хуже, чем Репин.

– Отменно сказано! – круто крякнул Егор Александрович.

 – Так его, маленького, чтоб другим не повадно было. По попе ничтожного Илью Ефимовича, по попе! Здравомыслие и отменный пир вкуса! Виват, Песков!

Игорь Григорьевич потупился, проговорил негромко:

– Как вам не стыдно, господин Песков? Репин – великий гений, а вы…

– Жар, – заметил сочувственно Егор Александрович и, словно бы измеряя температуру, приложил широченную ладонь к потной лысине Пескова. – Диспепсия. Бред. Непроизвольное хождение под себя.

С детства не просился на горшочек! К врачу! Немедленно! Сию минуту! Господа и друзья! – поднял он густой голос, озирая мастерскую. – Среди вас нет врача? Фельдшера? Ветеринара сюда! Господину Пескову плохо!

– Пус-стите, варвар! Пу-пустите! У вас корявая ладонь! Пустите, хулиган! – взвизгнул Песков, неуклюже выныривая из-под руки Егора Александровича, мотая головой, будто лошадь, укушенная оводом, его налитые кровью глаза ненавистно выкатились.