Зима тревоги нашей

Итен участливо поздоровался с престарелой миссис Ежизинской и, стараясь подольше растянуть отпуск четверти фунта масла, даже одобрительно отозвался о погоде, но Марджи Янг-Хант не торопилась уходить, а с улыбкой разглядывала банки паштета с золотыми наклейками и миниатюрные, как футляры для драгоценностей, баночки черной икры на прилавке около самой кассы.

– Ну? – сказала Марджи, когда старуха, с трудом волочившая ноги, вышла из лавки, бормоча что-то себе под нос по-польски.

– Что – ну?

– Да так, вдруг в голову пришло… Если б я знала мужчин так же хорошо, как женщин, можно было бы гадать с вывеской.

– Вы и так достаточно их знаете. Может быть, даже больше чем достаточно.

– Вот человек! Чувства юмора, что ли, у вас нет?

– Прикажете сейчас начать обучение?

– Нет, как-нибудь вечерком.

– Хорошо, – сказал он. – Кружок. Мэри, вы и двое деток. Тема занятий: мужчины, их слабые стороны, их глупость и как ими пользоваться.

Марджи не обратила внимания на его тон.

– Разве так не бывает, что вам приходится просиживать за работой целые вечера? Отчеты к первому числу и прочее тому подобное?

– Бывает. Работу беру на дом.

Она подняла руки над головой и запустила все десять пальцев в волосы.

– Почему? – спросила она.

– Потому что потому оканчивается на «у».

– А вы многому могли бы меня научить? Итен сказал:

– «И когда насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу и одели Его в одежды Его, и повели Его на распятие.

– А ну вас!

– Да-да, все так и было.

– Вам известно, что вы настоящий сукин сын?

– Известно, о дщерь иерусалимская!

Она вдруг улыбнулась.

– Знаете, что я сделаю? Такого сегодня нагадаю одному человеку, любо-дорого! Вы у меня будете самой что ни на есть важной персоной.

Поняли? Чего ни коснетесь, все превратится в золото. Народный глашатай! – Она быстро подошла к двери и, оглянувшись с порога, оскалила зубы в улыбке. – Ну-ка, попробуйте оправдать свою репутацию и попробуйте не оправдать! До свидания, Спаситель! – Как странно звучит цоканье каблуков по тротуару, когда ими отстукивают в ярости.

К десяти часам все изменилось.