Сибирские перекрестки

Предстояло обследовать в районе поселка Рощино отвалы, штольни, заброшенные выработки, с кучами керна. И с утра Сергею, как всегда, некогда было даже вздохнуть. Настолько много нужно было сделать, чтобы снять лагерь, упаковать все, погрузить в машину и еще не забыть подсадить женщин в машину, после того как они, прихорашиваясь на дорогу, будут готовы к отъезду. Он метался от палатки к палатке, сдергивал их с колышков, скатывал и заталкивал в баульники. Из женской палатки сначала полетели спальники, затем раскладушки, потом рюкзаки, а напоследок, смешно сказать, чем-то набитые авоськи, и даже одна дамская сумочка, конфузливо сморщившись в общей куче среди грязных рюкзаков, телогреек и брезентовых плащей и спальников.

Сергей старался не смотреть на Машу. Что-то было в ней больное, неестественное, как в той же сморщенной дамской сумочке здесь, в тайге, в чужой для нее среде. Ему было грустно от чего-то непонятного. И не по этому месту, которое они только что покидали. Нет. Он не мог видеть ее пустые глаза.

Вчера вечером Маши не было в лагере. Сергей знал точно, что она ходила в поселок Тигриный в гости к своей новой подруге. И они, возможно, ходили к своим ребятам. В лагерь она вернулась глубокой ночью. Стояла полная луна, и лог, в котором выше поселка разместился их стан, был залит ярким бледным светом. Призрачно-красиво и немного жутковато было ночью возвращаться из поселка. Сергей это знал по себе и знал, что такое чувство жутковатого должно было наполнять и Машу.

Раза два он встретился с ней глазами. Она тут же отводила взгляд голубовато-серых глаз, отчего ему становилось не по себе, словно он что-то потерял… Хотя он уже давно привык к потерям!.. Такова его судьба…

– Ну, скоро последняя затяжка в аэропорту! – усмехнулась Маша.

– Она привыкла жить на халяву! – сказала Бэла, смерив неприязненным взглядом Машу.

– А что это такое? – удивленно спросил Леонид Григорьевич, не поняв жаргона Бэлы.

– Но жизнь ее за это вздрючит! Вот увидите – вздрючит! – не слыша его, гнула свое Бэла.

Леонид Григорьевич заморгал, стараясь разобраться в том, что хотела сказать она.

Но та не давала ему передышки на размышление.