Красное вино Победы (сборник)

– A-а! Ну, ну!.. Отслужился, стало быть?

– В Германии служил.

– Что же, привез что-нибудь?

– Не знаю, не спрашивала. Мне-то что!

– Должон привезти, – решила Пелагея.

Обежали большую лужу, налитую дождями, в которой утонули обе тропочки, проторенные рядом: Пелагея – справа, Дуняшка – слева. А когда опять сошлись, Пелагея спросила:

– С матерью будет жить аль в город подастся?

– Не знаю я.

– А ты б спросила.

– Не спрашивала я.

– Как же об этом не спросить-то? – удивилась Пелагея.

– Он мне про Германию рассказывал. Интересно так! А про это разговору не было.

– Гляди-ка! – хлопнула себя Пелагея по переднику. – Да об этом вперворядь спрашивать надо. А так – что толку провожаться?

Дуняшка заморгала глазами, отвернулась, глядя на голые придорожные кусты.

– Ну, ну! – примирительно сказала Пелагея. – А только, если опять придет, попытай. Тут ничего зазорного нету.

– Не буду я спрашивать, – сердито мотнула головой Дуняшка.

– Не будешь, так я сама разузнаю, – решительно сказала Пелагея, ловко перепрыгивая через канаву.

– Стыд-то какой! И не смей! И не думай даже!

– Дура и есть дура.

– Пусть! А только не смей! Нужен он мне больно!

– У калитки стоишь – стало быть, нужон.

– Много я настояла! – дернула плечами Дуняшка и побежала вперед, норовя обогнать Пелагею, идти одной. – Только и знаю: на ферму и домой.

– Я аль запрещаю? Парень он тихий. На тракториста учился. Стой. А только стоять с умом надо.

Но Пелагея не договорила, потому что и сама не знала, что должно быть, когда купят они пальто.

На шоссе вышли как раз к самому автобусу, часа полтора ехали, разлученные теснотой, терпеливо вынося давку и тряску, и наконец вывалились на автостанции. Пелагея – без одной пары жестяных молоточков в петлице, Дуняшка – со взбившимся на затылок вязаным платком и такая, будто побанилась с березовым веником. Она тут же стала озираться по сторонам, дивясь пестрой городской сутолоке, а Пелагея сразу сунула руку за пазуху Степкиного пиджака и царапнула кофту под грудью: «Целы? Целы… Ох!»

Они вышли на главную улицу, и город захватил их своим хлестким людским водоворотом.

Мимо Дуняшки шли кепки и косынки, шинели и спецовки, шарфы и шарфики. Проходившие очки удивленно и близоруко косились на Пелагеин передник. Вертлявые береты больше поглядывали на Дуняшку.