Тихий Дон. Том I

Старик, дыша на сложенные ладони, нагнулся к кровати:

– Наташка как?

Ильинична оживилась, заговорила с заметной тревогой:

– Что делать – не знаю. Надысь опять кричала. Вышла я на баз, гляжу – дверь амбарную расхлебенил кто-то. Сем-ка пойду притворю, думаю. Взошла, а она у просяного закрома стоит. Я к ней: «Чего ты, чего, касатка?» А она: «Голова что-то болит, маманя». Правды ить не добьешься.

– Может, хворая?

– Нет, пытала… Либо порчу напустили, либо с Гришкою чего…

– Он к этой… случаем, не прибивается опять?

– Что ты, дед! Что ты! – Ильинична испуганно всплеснула руками.

Старик посидел немного и вышел.

Григорий в своей горнице подтачивал напилком крюки на нарезных снастях. Наталья смазывала их свиным растопленным жиром, аккуратно заворачивала каждый в отдельную тряпочку. Пантелей Прокофьевич, похрамывая мимо, пытливо глянул на Наталью. На пожелтевших щеках ее, как на осеннем листке, чахнул неяркий румянец. Она заметно исхудала за этот месяц, в глазах появилось что-то новое, жалкое.

Григорий сидел у окна, дергая напилком, на лбу его черной спутанной челкой прыгали волосы.

– Брось к чертовой матери!.. – багровея от приступившего бешенства, крикнул старик и сжал костыль, удерживая руку.

Григорий вздрогнул, недоумевая поднял на отца глаза:

– Хотел вот два конца сточить, батяня.

– Брось, тебе велят! На порубку сбирайся!

– Я зараз.

– Притык в санях ни одной нету, а он – крючья, – уже спокойнее проговорил старик и, потоптавшись около дверей (как видно, еще что-то хотел сказать), вышел. Остаток злобы сорвал на Петре.

Григорий, надевая полушубок, слышал, как отец кричал во дворе:

– Скотина до се непоенная, чего ж ты глядишь, такой-сякой?.. А это кто прикладок, что возле плетня, расчал? Кому гутарил, чтоб не трогали крайнего прикладка?.. Потравите, проклятые, самое доброе сено, а к весне в пахоту чем быков будешь правдать?.

В четверг, часа за два до рассвета, Ильинична разбудила Дарью:

– Вставай, пора затоплять.

Дарья в одной рубахе кинулась к печке. В конурке нашарила серники, зажгла огонь.

– Ты поскорей стряпайся, – торопил жену взлохмаченный Петро, закуривая и кашляя.

– Наташку-то жалеют будить, дрыхнет, бессовестная. Что же, я надвое должна разорваться? – бурчала заспанная, сердитая спросонок Дарья.