Тропа бабьих слез

Хмельной Оюн не без гордости качнул головой, – мой сын! – отобрал у него остатки махорки, положил себе в карман и отмахнулся как от комара:

– Скажи завтра рано, там… курить маненько нато, табак беречь нато!..

Тулюш равнодушно отодвинулся к чуму, ближе к Маркелу, тот обещал налить втайне от всех немного медовухи и дать еще табаку.

Сдружились юноши, одной души, таежной. Тулюш плохо знает русский язык, но зато отлично объясняется жестами рук. Маркелу есть чему поучиться у Тулюша. Молодой тофалар в совершенстве знает повадки зверей и всевозможные способы охоты на них «без железа и пороха».

Стоит удивиться, как Тулюш точно бросает в дерево нож или стреляет из винтовки на огромное расстояние.

У Луки Власовича нетерпение, тянет Оюна за рукав куртки:

– И как, что дальше было?

Тофалар покачивается из стороны в сторону, – выпил лишнего с дороги – однако о разговоре помнит. Еще выждав немного времени, будто сопоставляя все точности, Оюн продолжил:

– Патом, снег маненько копай, костер ищи… нашел костер! Все хорошо смотри, опять следы находи.

Мой снег резал, смотрел, как падай, думай, когда костер гори… там, глубоко, снег чистый, как сахар. Так бывает, когда холодно, чум сильно топи…

– Значит, до этого морозы были, снег перемерз, – пояснил Фома.

– Так, наверно… правда. Патом костер гори… над ним, серый снег…

– Надувной, значит… метель, что ли, была? – наморщил лоб Фома.

– Ты, однако, Фомка, уже лучше оленя думай! – улыбнулся Оюн. – Правильно говоришь! Вор, кто разводил этот костер, украл соболей до большого ветра…

– Метель!.

. Когда же у нас зимой была большая метель?.. – глядя куда-то вдаль за озеро, вспоминал Фома, однако, Лука Власович перебил сына.

– А что тут думать? Надо Софью спросить, она дни и погоду отмечает! – освежился умом старовер и крикнул во весь голос: – Сонька! Поди сюда!..

На его крик из дома на крыльцо проворно выскочила Софья, немым взглядом спросила, что надо.

– Неси сюда свои талмуты, где ты погоду отмечаешь…

Девушка пожала плечами, однако ослушаться не посмела, ушла в дом и вскоре вернулась с толстыми, церковными тетрадями.

Фома подождал, когда она подойдет рядом, с гордостью попросил:

– Скажи нам, дочь, когда зимой большая метель была?

Софья, напряженно прикрывая страшную часть лица платком, стала смотреть бумаги, что-то перебирая губами, наконец-то ответила:

– В эту зиму две метели больших было, одна до Рождества, вторая, под весну.