Тени исчезают в полдень

– Вон что!! – опять насмешливо и вместе с тем зловеще протянул Юргин.

Открыл ворота и, взяв лошадь под уздцы, завел бричку с сеном на двор. Фрол зашел следом, сел на какой-то ящик, валявшийся на земле.

Развязав бастрык, Юргин залез на воз и принялся сметывать сено.

– Про Клашку-то… со чьих слов наболтал Андрону? – спросил Фрол.

Юргин перестал сбрасывать сено, сказал:

– Коль ты догадливый такой, чего спрашиваешь?

– Не притворяйся, сволочь! Устин Морозов это тебе…

– Вот что я скажу, Фрол Петрович, – перебил его Илья.

Фрол невольно поднялся с ящика.

– Вот так, – усмехнулся Илюшка и опять принялся за работу.

Пошатываясь, Фрол вышел из ограды юргинского дома, постоял в темноте средь улицы.

На небе не было видно ни луны, ни звезд. С заречья тянула стужа, напахивало холодным запахом снега, точно там уже легла зима.

– А-а! – махнул вдруг Фрол рукой и пошел к дому Клашки Никулиной.

Когда Фрол вошел в комнату, Клашка, одетая, лежала на неразобранной кровати и, заломив руку под голову, смотрела в потолок.

– Кто там?

Фрол помолчал и сказал несмело:

– Я это.

Еще секунду-две полежала Клашка, стремительно соскочила на пол, босиком кинулась к выключателю. Электрический свет облил ее, вдавил в стену. Она прижала руки к груди, точно боялась, что сейчас выскочит сердце. Метнулась к окнам, задернула занавески, потом, растерявшись окончательно, сдвинула их в сторону, опять сложила руки на груди.

– Ты… ты не бойся! – проговорил Фрол. – Я ведь… так я.

Он снял шапку, сел возле двери на стул. Белые волосы его рассыпались в обе стороны. При электрическом свете они переливались и поблескивали, казались еще белее.

– Чего тебе?.. Зачем ты?.. Чего надо? – задыхаясь, выговорила Клашка. Крепко притиснутые к груди ее небольшие, шершавые от работы руки приподнимались и опускались.

– Не знаю я, – ответил Фрол, встал и одну за другой принялся задергивать оконные занавески.

Закрыв окна, Курганов сел к столу и застыл, не глядя на Клашку.

– Уходи… уходи, ради бога! – попросила Клашка. Голос ее дрожал и рвался. – Ты… ты ведь седой весь…

– А ты молодая разве? – с грустью спросил Фрол. И после долгого молчания усмехнулся: – Я, считай, с двадцати годов седой.