Божественная комедия

Бесчувственным вполне ты должен быть,

Когда теперь вполне не сострадаешь

Тем мукам, что почувствовал отец,

И если ты теперь не зарыдаешь,

Когда же ты рыдаешь наконец? —

Мы встали все; уж час тот приближался,

Когда к нам сторож с пищею являлся,

Но я ужасный сон припоминал,

Я верил в этот сон и – сомневался.

Так время шло, и вдруг я услыхал,

Что вход в темницу нашу забивался.

Я пристально взглянул в лицо детей,

Но промолчал, не находя речей.

Во мне как будто сердце камнем стало,

И слезы не бежали из очей.

Но детский плач меня язвил, как жало…

Мне юный Ансельмуччио сказал:

«Отец, отец, скажи мне, что с тобою?

Зачем же ты смотреть так дико стал?»

Я был измучен внутренней борьбою,

Но не заплакал и не отвечал.

Так день прошел, и новый день настал.

Когда ж скользнул в темнице нашей снова

Печальный и едва заметный свет,

В лице детей нашел я тот же след —

След выраженья дикого, тупого,

Которое нашли они во мне.

Тогда, склонясь в отчаянье к стене,

Я начал грызть зубами обе руки.

Бессильного отчаяния муки

За голод дети приняли… «Отец, —

Они заговорили, – наш конец

Мы встретим безбоязненно и смело,

Когда возьмешь ты в пищу наше тело.

Ты дал нам плоть, возьми ж ее назад…»

И я притих, чтоб вновь их не мучить,

Не видеть их печальный, кроткий взгляд.

Смириться я хотел себя заставить…

Так, страшное молчание храня,

Мы прожили в отчаянье три дня…

О, для чего же ты не расступилась

Тогда, земля!.. Четвертый день настал,

Четвертый день семья моя томилась,

Тогда Гаддо безумно застонал,

К моим ногам склоняясь ниже, ниже:

«О, помоги, отец, мне, помоги же!»

Так умер он.

В моих глазах и остальные трое

Навеки смолкли… Что я испытал

По смерти их!.. Ногами землю роя,

От трупа к трупу ползал я и звал

К себе детей… Три дня я их искал,

Лишенный сил, сознания и зренья…

Но голод пересилил наконец

Мою тоску и самое мученье…»

Здесь был его истории конец.