Фиеста

Я снова почувствовал толчок под столом и, подняв глаза, увидел выставленный вперед подбородок и застывшее лицо Фрэнсис, подруги Роберта.

– А впрочем, – сказал я, – зачем непременно в Страсбург? Мы можем поехать в Брюгге или в Арденны.

Кон облегченно вздохнул. Больше меня не толкали. Я пожелал им спокойной ночи и вышел. Кон сказал, что хочет купить газету и дойдет со мной до угла.

– Ради всего святого, – сказал он, – зачем вы заговорили об этой девушке в Страсбурге? Разве вы не видели лицо Фрэнсис?

– Нет.

А зачем мне его видеть? Если у меня в Страсбурге есть знакомая американка, какое Фрэнсис до этого дело?

– Все равно. Чья бы ни была знакомая. Я не смог бы поехать, вот и все.

– Что за глупости.

– Вы не знаете Фрэнсис. Любая девушка, безразлично кто. Разве вы не видели, какое у нее было лицо?

– Ладно, – сказал я, – поедем в Санлис.

– Не сердитесь.

– Я не сержусь. Санлис – прекрасное место; мы можем остановиться в «Большом олене», походить по лесам и вернуться домой.

– Отлично.

Это будет замечательно.

– Так завтра на теннисе, – сказал я.

– Спокойной ночи, Джейк, – сказал он и пошел обратно, в кафе.

– Вы забыли купить газету, – сказал я.

– Ах да. – Он дошел со мной до киоска на углу. – Вы ведь не сердитесь, Джейк? – сказал он, поворачивая назад с газетой в руках.

– Нет, чего ради мне сердиться?

– Увидимся на корте, – сказал он и пошел с газетой обратно, в кафе. Я смотрел ему вслед. Он нравился мне, а жилось ему с ней, очевидно, не сладко.

Глава вторая

Зимой Роберт Кон ездил в Америку со своим романом и пристроил его в довольно крупное издательство. Я слышал, что из-за этой поездки между ним и Фрэнсис произошла жестокая ссора, и тут-то, вероятно, она и потеряла его, потому что в Нью-Йорке женщины ухаживали за ним, и он вернулся в Париж совсем другим человеком. Он пуще прежнего восторгался Америкой и уже не был ни таким чистосердечным, ни таким славным. Издательство расхвалило его роман, и это вскружило ему голову.

Кроме того, несколько женщин явно дарили его своим вниманием, и перед ним открылись новые горизонты. Целых четыре года его кругозор был ограничен собственной женой. Три года, или около того, он ничего дальше Фрэнсис не видел. Я уверен, что он ни разу в жизни не был влюблен.

Женитьба послужила ему утешением после тягостных лет, проведенных в университете, а Фрэнсис утешила его после сделанного им открытия, что он не был всем на свете для своей первой жены.