Когда Ницше плакал

Не забывая об осторожности, он продолжил: «Вы когда-нибудь вели подробный дневник ваших приступов – их частота, интенсивность, продолжительность?»

«В этом году нет. Я был слишком занят различными важными событиями и переменами, происходящими в моей жизни. Но могу сказать, что в прошлом году сто семнадцать дней я был полностью недееспособен, почти две сотни дней я был частично дееспособен – только не слишком сильные головные боли, боль в глазах, боль в животе или тошнота».

Здесь появились сразу два удобных момента; с какого начать? Следует ли ему расспросить о «важных событиях и переменах, происходящих в его жизни», – Ницше, разумеется, говорил о Лу Саломе – или же укреплять взаимопонимание между доктором и пациентом, проявляя сочувствие? Зная, что переборщить с взаимопониманием невозможно, Брейер выбрал последнее.

«Посмотрим… У нас остается только сорок восемь дней здоровья. Слишком мало времени, когда «все в порядке», профессор Ницше».

«На самом деле за последние несколько лет я редко был здоров дольше двух недель.

Уловив грусть, отчаяние в голосе Ницше, Брейер решил идти ва-банк. Ему представилась удобная лазейка, которая должна была привести его прямо к отчаянию пациента. Он отложил ручку и произнес как можно более серьезным и озабоченным с профессиональной точки зрения голосом: «Такая ситуация, когда человек большую часть своих дней проводит в мучениях, получает лишь горстку хорошего самочувствия в год, когда вся жизнь наполнена болью, – это же такая благодатная почва для отчаяния, для пессимистических взглядов на смысл жизни».

Ницше молчал. В первый раз он не смог найти ответ сразу же. Его голова качалась из стороны в сторону, словно он взвешивал, стоит ли позволять утешать себя. Но заговорил он о другом.

«Несомненно, вы правы, доктор Брейер, именно так происходит с некоторыми людьми, возможно, с большинством – здесь я полностью доверяю вашему опыту, – но не со мной. Отчаяние? Нет, может, когда-то и было, но не сейчас.

А что касается еще одного вашего замечания, то мой «смысл жизни» не имеет к этой жалкой протоплазме, – он ударил себя в живот, – ни малейшего отношения. Я знаю, зачем жить, и для меня совсем не важно как. У меня есть причина прожить десять лет, у меня есть миссия.