Последний поклон

Кирила отправлялся дальше, неся утробный, протяжный звук, бабенки, что побойчее, приближались к верехтинскому переулку:

– Вот, достукалися! Кирила топиться пошел!..

Из-за верехтинского заплота посылали всех подальше. Собирая на груди изодранную кофту, с вечным синяком под глазом, выскакивала из ворот «сама» – Платошиха, спрашивала, в какую сторону ушел Кирила, отбегала на безопасное расстояние и кричала:

– Всех он вас, бандитов, обрабливает! Вы его мизинцу не стоите! Чтобы вы сегодня же поиздыхали! Чтобы вы все по тюрьмам поизгнивали!.

.

Улица сочувственно расступалась перед женщиной, наша бабушка, вечно недовольная дедом, мною, детьми, не удержалась и как-то изрекла признание:

– Нет, не скажу худого про своих робят и про мужа свово. Синяка единого не нашивала. А эт-то чё жа, матушки вы мои, родну мать чуть чего – и в кулаки! Да распоследнее это дело! В сельсовет надо жаловаться. В сельсове-ет.

– Ага, поди пожалуйся, – поддакивали ей. – Митроха-то чьего корня отросток? То-то и оно-то!

Бабушка не раз говаривала, что ребят своих держала строго, даже излишне строго, зато имеет результат.

Она и посейчас еще напускала на себя суровость, чтоб сыны ее и дочери – иные из них уже и сами деды! – не забывали, кто она и что она. «Робяты» охотно доставляли ей удовольствие властвовать над ними и гнету не испытывали. попавши под эту, как бы уж и невзаправдашнюю, кратковременную власть.

В сбившемся на ухо платке, бабушка выпорхнула во двор, прервала праздное времяпрепровождение.

– Робята! Мужики! Вы каково же дьявола сидите, табак переводите?

– А чё нам делать-то?

– Как это чё? В ночь поельцовали бы. Я бы вам такое жарево спроворила!..

– Да сети-то где ж?

– Сети? У мамы все есть! Мама все сбережет! – ударила бабушка себя в грудь кулаком, и мужики полезли на сарай, повторяя громко, чтоб бабушка слышала: «Ну, мама! Ну до чего бережлива! Ну радость нам!..»

Слышно, как бренчали кибасья сетей на сарае, как там довольно и возбужденно переговаривались мужики, женщины с безнадежностью требовали:

– Рубахи-то чистые хоть бы поскидывали! А тебя уж подхватит! – пеняли они бабушке сердито.

 – Перетонут ишшо…

Бабушка вознамерилась вступить в спор, по тут раздался звонкий, бесшабашный голос тетки Августы:

– Много вас, не надо ль нас?

– Я-ави-ила-ась, голубушка, я-а-ави-ила-ась! – обрушилась на нее бабушка. – Отчего же не завтре, прямо к столу бы…

Тетка Августа больше всех Потылицыных обижена судьбой.