Последнее дело Коршуна

Зиночка ни минуты не могла посидеть спокойно и веселым шариком металась из комнаты в кухню и обратно, наполняя маленькую квартиру шумом, суетой, смехом. С помощью старых щипцов она подновила завивку своей рыжеватой шевелюры. Чтобы приобрести томный вид и «таинственный блеск в глазах», она проглотила ложку уксуса. Но уксус, очевидно, не помогал. Щеки ее цвели полевым маком, зеленые глаза горели задором, приплюснутый носик смешно раздувался, выдавая веселый, простодушный характер.

– Ой, мамочка, родненькая, миленькая, скорее! – жалобным голосом просила она.

Ее мать, маленькая, худенькая женщина, подвижная, как и сама Зиночка, добродушно подтрунивала над дочерью:

– Да знаю, знаю. Все уши уже прожужжала.

– Мамочка, он же герой!

– Да уж на твоем Виталии Андреевиче весь свет клином сошелся.

– Нет, я, кажется, действительно опоздаю, – не унималась Зиночка.

– Не спеши в Лепеши, в Сандырях ночуешь. – Пелагея Зиновьевна сняла с рукава пальто высохшую под утюгом тряпку.

– А платье гладить?

– Новое-то? Это зачем же?

– Все равно надо подправить.

Но, как она ни торопилась, уверенный стук в дверь застал Зиночку еще не готовой.

– Мама, мама! – заволновалась девушка. – Это они! Откройте, а я быстренько… – и шмыгнула из кухни в комнату.

Пелагея Зиновьевна открыла дверь, и в кухню ворвалась шумная ватага веселых людей.

– С праздником, мамаша!..

– С праздником!..

– А где же Зиночка?

– Где она? Там?

Пелагея Зиновьевна не успела ответить, как один из гостей – высокий, красивый, в котором мать по описанию Зиночки сразу узнала Виталия Андреевича, – тремя шагами перемахнул кухоньку и взялся за ручку приоткрытой двери.

– Сейчас я раздобуду эту злодейку.

Приехавшая тоненькая женщина с комическим ужасом бросилась за ним.

– Виталий Андреевич! Разве можно? А вдруг она неодета.

Дробот изобразил на лице раскаяние, опустил руки по швам, как нашаливший школьник, и смиренно потупил глаза.

– Виноват, Вероника Антоновна, по младости, по глупости… Велите миловать.

– Что с ним делать, Павел Михайлович? – легко, как балерина, повернулась Калинович ко второму спутнику. – В самом деле, что ли, помиловать ради праздника? Так и быть, – она кокетливо улыбнулась Виталию Андреевичу. – Но если вы опять будете плохо вести себя, то, честное слово, пожалуюсь Марии Васильевне.

Дробот продолжал разыгрывать смирение:

– Исправлюсь.