Памятник крестоносцу

– Тяжелый период, Бертрам? Разве он не вышел из переходного возраста?

– Конечно вышел… Но ты же знаешь, как бывает с молодыми людьми. У них весной появляются такие странные идеи.

– Ты хочешь сказать, что Стефен влюбился?

– Нет… впрочем, конечно, он неравнодушен к Клэр.

– В таком случае что же ты имеешь в виду, Бертрам? Он ведь не болен. Ты сам минуту назад сказал, что он отлично выглядит.

– Не я, а ты это сказала. – В тоне Бертрама невольно проскользнуло раздражение. – По-моему, он вовсе не хорошо выглядит.

Но я вижу, ты не склонна разделять мою тревогу.

– Если ты пожелаешь сообщить мне, в чем твоя тревога, мой дорогой, то я с удовольствием выслушаю тебя. Но неужели надо волновать еще и меня – разве не достаточно того, что ты сам волнуешься? По-моему, я выполнила свою роль, произведя детей на свет. Должна тебе сказать, что в этом занятии, от начала и до конца, очень мало приятного. А остальное уж твоя забота. Я никогда не вмешивалась в то, что ты делал. Почему же ты хочешь, чтобы я вмешалась сейчас?

– Ты права.

 – Он попытался побороть в себе горечь. – Тебе, конечно, будет глубоко безразлично, если Стефен погубит свою жизнь. Послушай, Джулия, в нем есть что-то, чего я не могу понять и что он скрывает глубоко в душе. О чем он на самом деле думает? Кто его друзья? Помнишь, когда Джофри был у него в прошлом году в колледже Святой Троицы, он встретил у нашего мальчика совершенно немыслимого человека… какого-то проходимца, как назвал его Джофри… нищего художника… валлийца…

Он умолк, чуть ли не с мольбою глядя на жену, так что она вынуждена была в конце концов откликнуться.

– А что ты имеешь против валлийцев, Бертрам? – мягко спросила она. – У них такие красивые голоса. Этот валлиец пел?

– Нет, – вспыхнув, ответил Бертрам. – Он все время уговаривал Стефена поехать в Париж.

– Молодые люди и раньше туда ездили, Бертрам.

– Согласен. Но на сей раз поездка затевалась не в обычных целях.

– А в каких же? Ради чего же еще туда ехать, если не ради француженок?

– Чтобы заниматься живописью!

Наконец он произнес это слово, он заставил себя его произнести и теперь напряженно, но не без чувства облегчения ждал, что она скажет.

– Должна признаться, Бертрам, я не вижу в этом особой беды. Помнится, когда мы ездили с папой в Интерлакен, я писала на озере прелестные маленькие акварели. В голубых тонах. А Стефен всегда любил рисовать. Ты же сам первый подарил ему краски.

Он больно прикусил губу.