Убить Бобрыкина, или История одного убийства

И из осенних листьев в сентябре венок, из одуванчиков в апреле… А помнишь, на скамейке он лежит, засохший, смятый, снятый… нитками из детства все насквозь прошито, колются иголки, не дают уснуть… И если елку вынесли уже, то в доме пусто так, что слышно пустоту. Она ничем полна. В совке еловые иголки с пылью, осколки шариков разбитых, шорох мишуры. Стучит по классикам от ваксы черной крышка, шайбу мальчики большие отобрали, в чернилах пальцы, клякса в чистовик, и через горизонт натянутой веревки перепрыгнуть можно, и там уже осалить нас нельзя…

Твоя Т.

«Приближе к Нему», – мать сказала в голове, и Шишин палец послюнил и, окунув в солонку, облизнул.

Глава 5. День рожденья

– Уж небо осенью дышало… – сказала мать, плотней задергивая занавески, обернулась. Шишин хмуро посмотрел на мать. Он не любил, чтоб вслух она стихов читала. Не любил.

– Что смотришь, как удавленник на свадьбу? – спросила мать. – Не помнишь разве? Пушкин!

– Почему на свадьбу? – удивился он, но как-то сразу понял почему.

Тапки под клеенкой незаметно скинув, прислушался с тоской, как гниль бормочет в черной и кривой, закрытой дверцами трубе, и вспомнил вдруг, что спал сегодня плохо в мертвый час и сны плохие, как в гробу, всё снились. Старуха с девичьим лицом, собака в волчьей бабушкиной шали, младенец в люльке с каменным лицом, Бобрыкин ненавистный, мать и дворник страшный Петр Павел, тот, который за забором школьным учительницу Анну Николавну в листьях сжег, что музыку до пятого вела, а с пятого пропала.

«Убавил, не убил…» – шепнуло в голове. «С Петровки сухо, день велик…» – в ответ вздохнула мать, и стало страшно Шишину, что день велик и сух с Петровки и все идешь, идешь, никак не смеркнешь и сам не знаешь… что. «И почему так говорят, что он убавил? Убавил не убил, а он убил…»

– Иди, скажу секрет! – во сне пообещала Таня. Шишин подошел.

– Дворник Петр Павел Анну Николаевну зарезал, – касаясь уха шепотом лакричным, прощекотала Таня. – Теперь, где закопал, награбит листьев и сожжет, пойдем смотреть?

– Пойдем, – ответил он, – за что сожжет?

– Из ревности, – сказала Таня, – что с физруком в учительской смеялась…

– А… – И вдоль забора, за кустами прячась, они пошли смотреть, как Петр Павел Анну Николавну в листьях жжет. Во сне запахло шерстью подпаленной, прелью земляной, водой тяжелой.