Две недели в сентябре

У мистера Стивенса в этот момент всегда сжималось сердце, и, всего раз окинув дом пристальным взглядом, он отвернулся и сел в углу. Но хотя бы одним поводом для беспокойства стало меньше. На полпути к станции он внезапно понял, что никак не может вспомнить, закрыл ли окно в уборной. Спрашивать у других он не осмелился, потому что это была одна из его обязанностей, и заговорить об этом было бы смешно. Оказалось, что все в порядке – окно закрыто. Поразительно, сколько всего можно делать машинально.

У миссис Стивенс сердце не сжималось, хотя она больше остальных была привязана к маленькому домику, где проходила вся ее жизнь. Она только с тревогой посмотрела, не идет ли из труб или окон дым, боясь, что забыла кухонное полотенце возле горячей плиты или не убрала тлеющие угли из печки.

Эрни волновался больше всех. Он целый месяц ждал, когда на дом можно будет посмотреть с высоты, и, пока они проносились мимо, отчаянно искал в желобе под крышей свой теннисный мячик.

Однажды вечером, в сумерках, он подбросил мячик выше обычного, и тот загадочным образом куда-то запропастился. Желоб под крышей был последней надеждой Эрни, но там не было ни мячика, ни даже комочка или бугорка, которые могли бы оказаться мячиком. Он уже не смотрел на дом, когда Мэри внезапно закричала: “Пушок!”, и все головы повернулись в надежде успеть его увидеть.

Да! Пушок действительно был там – он сидел на крыше сарая и смотрел через сад на дорогу.

Бедный старенький Пушок – жаль, что они не смогли взять его с собой. Он и не поймет, почему стало так тихо, когда будет протискиваться между прутьями окна на кухне, – он всегда возвращался домой к вечернему чаю.

Они совсем забыли о миссис Хейкин, а поезд уже проносился мимо последнего дома на Корунна-роуд. Миссис Стивенс положила сандвичи и термос на полку над головой и уселась на место; Мэри вытащила из книги закладку и принялась читать; Дик изучал теннисные ракетки, а мистер Стивенс записывал в блокнот расходы: два шиллинга, которые он дал Райслипу, и стоимость билетов.

Дело в том, что дорога от дома до Клэпем-джанкшен дарила ему огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, перед которым меркла остальная часть пути.