Поляк

Мужчины флиртуют с ней, она уклоняется, но не потому, что ей неприятны их заигрывания, – она еще не готова к шагу, сделать который может только она, к шагу между «нет» и «да».

15

Она впервые видит поляка во плоти, когда он выходит на сцену, кланяется и усаживается за «Стейнвей».

Родился в 1943 году, сейчас ему семьдесят два. Легок на подъем и не выглядит на свои годы.

Ее поражает его рост. Поляк не только высокий, но и крупный, грудь выпирает из-под фрака. Когда он нависает над клавишами, то похож на огромного паука.

Трудно вообразить, что эти ручищи способны извлечь из клавиатуры что-то нежное и кроткое. Однако они справляются.

Нет ли у пианистов-мужчин врожденного преимущества перед женщинами? У женщины такие руки смотрелись бы нелепо.

Раньше она не придавала большого значения рукам – послушным слугам, которые трудятся во благо хозяина, не прося оплаты. В ее руках нет ничего особенного. Руки женщины, которой скоро исполнится пятьдесят.

Во времена ее матери женщина еще могла появляться на публике в перчатках. Перчатки, шляпки, вуали – последние следы ушедшей эпохи.

16

Второе, что поражает ее в поляке, – его шевелюра: эксцентрично седовласая, эксцентрично стоящая дыбом. Беатрис гадает, как он готовится к выступлению: сидит в гостиничном номере, пока парикмахер делает ему начес? А впрочем, что за придирки. Для музыкантов его поколения, наследников аббата Листа, грива, белая или с проседью, вероятно, необходимый аксессуар.

Спустя годы, когда история с поляком отойдет в прошлое, она задумается об этих ранних ощущениях. В целом она верит, что первое впечатление не обманывает и сердце выносит вердикт, либо потянувшись к незнакомцу, либо отшатнувшись от него. Ее сердце не дрогнуло, когда поляк вышел на сцену, встряхнул шевелюрой и сел за рояль. Вердикт ее сердца: «Что за позер! Какой-то старый клоун!» Потребуется время, чтобы преодолеть эту первую, интуитивную реакцию, разглядеть его особость, его самость.

17

Концерт состоит из двух отделений. В первом исполняется соната Гайдна и танцевальная сюита Лютославского. Второе посвящено двадцати четырем шопеновским прелюдиям.