Три любви

Сейчас, однако, сидя в душной комнатушке экономки, ибо Тереза О’Риган не признавала проветривания, если только дело не касалось фланелевого белья Эдварда, Люси то и дело бросала на нее взгляд, в котором горело любопытство.

– Его преподобие сказал мне, – говорила мисс О’Риган, – что после отъезда Анны Питер погостит у нас несколько дней.

– Да, – кивнула Люси, помолчала и вдруг неожиданно для себя воскликнула: – Мисс О’Риган! Не расскажете ли мне кое о чем? Почему вы не любите Анну?

– Анну? – повторила экономка, очень смущенная неожиданным вопросом.

– Да! Почему она вам не нравится?

Наступила пауза. Мисс О’Риган залилась краской.

– Дело не в том, что Анна мне не нравится, – наконец произнесла она с запинкой. – Я… я не одобряю ее поведение.

– Но почему? – настаивала Люси.

– Разве вы не знаете? – удивилась экономка. – Ваш муж… не говорил вам?

Люси покачала головой, преисполненная любопытства, но немного озадаченная реакцией собеседницы.

Мисс О’Риган прижала к бледным губам кончики пальцев, явно разрываясь между страхом и желанием все рассказать.

– Лучше не говорить… – дрожащим голосом пробормотала она.

– О чем?

Люси с нетерпением ждала.

– Не знаю… – промямлила экономка, а потом, заламывая худые руки, разразилась потоком слов.

Люси была поражена до глубины души. Несмотря на курьезное смущение мисс О’Риган, ничего забавного не было в событии, о котором она рассказала. Неприкрашенный, лишенный всяких ханжеских причитаний факт ошеломил Люси – у Анны был незаконнорожденный ребенок!

Потрясенная и смущенная, Люси молча уставилась на экономку.

– Это случилось пять лет назад, – продолжила мисс О’Риган, и в ее голосе зазвенело сострадание. – И он умер, бедный малыш, когда ему было три годика.

У Люси затуманились глаза. С какой ошеломляющей ситуацией она столкнулась – неприятной, печальной, невероятной, словно описанной на страницах сентиментального романа.

– Но почему?.. – наконец выдавила она. – Кто был…

Мисс О’Риган быстро заморгала, потом опустила глаза. В ее смущении, как и раньше, отражалась душевная боль.

– Не знаю, – поспешно ответила она. – И никто не знает, кто был отцом. Из нее клещами было не вырвать его имя. Просто запечатала уста, и точка.