Мир глазами Гарпа

И как известно, один рассказ он дал почитать Хелен Холм, после чего решил ничего больше Хелен не показывать до тех пор, пока не напишет что-нибудь такое, о чем она не сможет сказать ни одного дурного слова.

– Ты слыхал? – спросил Бенни Поттер, встретив Гарпа в Нью-Йорке.

– О чем? – удивился Гарп.

– Старый Вонючка-то копыта отбросил, – сказал Бенни. – Замерз насмерть.

– Как ты сказал? – переспросил Гарп. – Кто копыта отбросил?

– Старый Вонючка, – повторил Поттер. Гарп всегда терпеть не мог эту кличку.

– Ну и жопа же ты! – сказал Гарп с чувством.

– Правда-правда, Гарп, – сказал Бенни. – Такая гребаная холодина стояла, пятнадцать ниже нуля. Хотя, – добавил он вдруг, – его вонючая пасть должна была бы греть его в-в-всю н-н-н-ночь.

Они стояли в баре вполне приличного отеля, где-то в районе Парк-авеню; Гарп никогда не знал, куда он попадал, когда оказывался в Нью-Йорке.

– Ты просто гнида, Поттер, – сказал он.

– Ты меня никогда не любил! – попытался вырваться Бенни.

Гарп слегка подтолкнул его, и полы расстегнутого пиджака Бенни Поттера угодили в раковину за стойкой, где отмокали грязные стаканы.

– Оставь меня в покое! – взвизгнул Бенни. – Ты всегда был любимым лизожопом старого Вонючки!

Гарп еще подтолкнул его, и задница Бенни съехала в раковину; мыльная вода выплеснулась на стойку.

– Сэр, прошу вас слезть со стойки, – вежливо сказал бармен, обращаясь к Бенни.

– Господи помилуй! – возмутился тот. – Да меня же толкнули! Вот кретин!

Но Гарп уже шел к выходу. Бармену пришлось вытащить Бенни из раковины и усадить за самый дальний столик.

– Ну что за сукин сын! – бесился Бенни. – У меня теперь вся задница мокрая!

– Прошу вас, сэр, выбирайте выражения! – сказал бармен.

– Ну вот, и траханый бумажник весь промок! – Бенни, пытаясь отжать мокрые брюки, продемонстрировал бармену свой мокрый бумажник. – Гарп! – заорал он, но Гарпа и след простыл. – У тебя всегда было отвратное чувство юмора, Гарп!

В общем, замечание справедливое, Гарп и в самом деле, особенно в школьные годы, без особого юмора относился даже к самым своим любимым занятиям – к борьбе и к писательству, то бишь к своей будущей карьере.