Сахарный Кремль

– Надобно родителям сказать, – раздумывает Зина. – Одолжи звоночек?

У Зинки говоруха всегда просрочена.

– Звони, – Марфуша снимает с уха свою говоруху, дает Зинке.

Зинка пристраивает красно-коричневую говоруху к своей мочке:

– «Алконост», два, два, девять, сорок шесть, полста, восемь.

Служба дальнеговорения у семьи Зинкиной самая дешевая – «Алконост». Марфушина семья службу «Сирин» попользывает. Но не потому, что Заварзины много богаче Шмерлиных. Просто полгода назад Марфушин папа вырезал столоначальнику из Палаты Связи киот усадебный со Спасителем да апостолами.

– Мамуль, я харч весь Амоне блаженному отдала, – говорит Зина.

– Ну и дура, – слышится в ответ. – Отец без водки тебя на порог не пустит.

– У меня три копейки осталось.

– На них и купишь.

Со вздохом возвращает Зинка говоруху:

– Делать нечего, пойду на Пушкинскую горло драть – «Разлуку» петь.

– Ступай с Богом, – кивает Марфуша, а сама опять к лавке поворачивает.

Зинке побираться не впервой. А давать ей денег в долг Марфуша права не имеет.

В лавке за это время очередь еще больше выросла – в последний день праздника у всех харч на исходе. И никого из знакомых в очереди той, как назло. Делать нечего – отстояла Марфуша и снова к Хопрову широкотелому:

– Белого ковригу, черного четвертинку да пачку папирос.

Прищуривает заплывшие глазки лавочник:

– Тю! Так ты ж только что брала, стрекоза.

– Я, Парамон Кузьмич, все Амоне блаженному отдала.

Чешет бороду рыжую Хопров:

– Вот оно что. Молодец. Сие дело богоугодное.

И помедлив, руку в коробку с леденцами запускает, дает Марфуше:

– Держи.

– Благодарствуйте.

Берет Марфушенька леденцы, хлеб с папиросами и – прямиком домой. Леденец в рот сунула, идет, сосет, торопится, сворачивает с Малой Бронной, а в угловом доме на первом этаже через форточку открытую слышно:

– Ай, не буду! Ай! Ай, не буду!

И розга свистит да шлепает.

– Ай, не буду! Ой, не буду!

Секут мальчика. Свистит розга, шлепает по голой заднице. Видать, отец сечет. Марфушу папаша никогда не сечет, токмо маманя. Да и то редко, слава Богу. В последний раз – перед Рождеством, когда из-за Марфушиной оплошности две полосы кокоши драгоценного удуло.