Тихий Дон

Густой массой он плотно замазал кровоточащую рану на голове Григория, улыбнулся:

– Через трое суток сымет, как рукой. Вишь, за тобой уход несу, а ты… было-к застрелил.

– За уход спасибо, а убил бы тебя – одним грехом на душе меньше бы стало.

– Какой ты простой, парень.

– Какой уж есть. Что там на голове у меня?

– В четверть зарубка. Это тебе на память.

– Не забуду.

– И хотел бы, да не забудешь; палаши австрийцы не точат, тупым тебя секанул, теперь на всю жисть пухлый рубец будет.

– Счастье твое, Григорий, наосклизь взяло, а то б зарыли в чужой земле, – улыбнулся Кошевой.

– Куда же я фуражку дену?

Григорий растерянно вертел в руках фуражку с разрубленным, окровяненным верхом.

– Кинь ее, собаки съедят.

– Ребята, хлебово принесли, налетай! – крикнули из дверей дома.

Казаки вышли из сарая. Вслед Григорию, кося вывернутым глазом, заржал Гнедой.

– Он об тебе скучал, Григорий! – Кошевой кивнул на коня. – Я диву дался: корм не жрет и так это потихоньку игогокает.

– Я как лез оттуда, его все кликал, – отворачиваясь, глухо говорил Григорий, – думал – он не уйдет от меня, а поймать его трудно, не дается он чужим.

– Верно, мы его насилу взяли. Арканом накинули.

– Конь добрый, братов конь, Петра. – Григорий отворачивался, прятал растроганные глаза.

Они вошли в дом. В передней комнате на полу, на снятом с кровати пружинном матрасе, храпел Егор Жарков. Неописуемый беспорядок молчаливо говорил о том, что хозяева бросили дом спешно. Осколки битой посуды, изорванные бумаги, книги, залитые медом клочки суконной материи, детские игрушки, старая обувь, рассыпанная мука – все это в ужасающем беспорядке валялось на полу, вопило о разгроме.

Расчистив место, здесь же обедали Грошев Емельян и Прохор Зыков. У Зыкова при виде Григория выкатились телячье-ласковые глаза.

– Гри-и-ишка! Откель ты взялся?

– С того света.

– Ты ему, сбегай, принеси щей. Чего глаза на лоб вылупил? – крикнул Чубатый.

– Зараз. Кухня тут вот, в проулке.

Прохор, прожевывая кусок, мотнулся во двор.

На его место устало присел Григорий.

– Я уже не помню, когда ел, – улыбнулся он виновато.

По городу двигались части 3-го корпуса. Узкие улицы забивались пехотой, прудились бесчисленными обозами, кавалерийскими частями, на перекрестках спирались заторы, сквозь закрытые двери проникал гул движения. Вскоре явился Прохор с котелком щей и торбой гречневой каши.

– Кашу куда выпорожнить?

– А вот кастрюля с ручкой.