Тихий Дон

Уже спускаясь с горы в имение, спросил:

– Рано завтра?

Григорий повернулся боком, с трудом разодрал иззябшие губы.

– Рлано, – получилось у него вместо «рано». Затвердевший от холода язык будто распух; цепляясь за подковку зубов, выговаривал нетвердо.

– Деньги все получил?

– Так точно.

– За жену не беспокойся, будет жить. Служи исправно. Дед твой молодецкий был казак. Чтоб и ты, – голос пана зазвучал глуше (Листницкий спрятал от ветра лицо в воротник), – чтоб и ты держал себя достойно своего деда и отца.

– Так точно: отец.

– Ну, то-то, – строго, будто грозя, закончил пан и совсем спрятал в шубу лицо.

Григорий с рук на руки передал рысака деду Сашке, пошел в людскую.

– Отец твой приехал! – крикнул тот ему вслед, накидывая на рысака попону.

Пантелей Прокофьевич сидел за столом, доедая студень. «Под хмельком», – определил Григорий, окидывая взглядом размякшее отцово лицо.

– Приехал, служивый?

– Замерз весь, – хлопая руками, ответил Григорий и – к Аксинье: – Развяжи башлык, руки не владают.

– Тебе попало, ветер-то в пику, – двигая при еде ушами и бородой, мурчал отец.

На этот раз он был гораздо ласковее. Аксинье коротко, по-хозяйски, приказал:

– Отрежь ишо хлебца, не скупись.

Встав из-за стола и отправляясь к двери курить, будто невзначай раза два качнул люльку; просунув под положок бороду, осведомился:

– Казак?

– Девка, – за Григория отозвалась Аксинья и, уловив недовольство, проплывшее по лицу и застрявшее в бороде старика, торопясь, добавила: – Такая уж писаная, вся в Гришу.

Пантелей Прокофьевич деловито оглядел чернявую головку, торчавшую из вороха тряпья, и не без гордости удостоверил:

– Наших кровей… Эк-гм… Ишь ты!..

– Ты на чем приехал, батя? – спросил Григорий.

– В дышлах, на кобыленке да на Петровом.

– Ехал бы на одной, моего бы припрягли.

– Ни к чему, пущай порожнем идет. А конь справный.

– Видал?

– Чудок поглядел.

Говорили о разных нестоящих вещах, волнуемые одним общим.

Легли спать поздно. Прижимаясь к Григорию, Аксинья мочила ему рубаху рассолом слез и молоком, стекавшим из невысосанных грудей.

– Помру с тоски… Как я одна буду?

– Небось, – таким же шепотом отзывался Григорий.