Тихий Дон

Лукинична на ночь затапливала печь, чтоб пораньше отстряпаться и ко времени выпечь куличи.

– Наташка, иди пособи мне! – звала она дочь.

– Голова болит, маманя. Я чудок полежу.

Лукинична высунулась в дверь:

– Ты бы рассольцу. А? Доразу очуне?ешься.

Наталья сухим языком коснулась холодных губ, промолчала.

До вечера лежала она, с головой укрывшись теплым пуховым платком. Легкий озноб сотрясал ее согнутое калачиком тело. Мирон Григорьевич с дедом Гришакой уже собрались идти в церковь, когда она встала и вышла на кухню.

Мирон Григорьевич, застегивая на ширинке широких шаровар длинный ряд пуговиц, скосился на дочь.

– Приспичило тебя, дочушка, хворать. Пойдем к светлой заутрене.

– Идите, я посля приду.

– К шапошному разбору?

– Нет, я вот оденусь… Мне одеться, и я пойду.

Казаки ушли. В курене остались Лукинична и Наталья. Вялая, она переходила от сундука к кровати, невидящими глазами оглядывала взвороченный в сундуке ворох нарядов, мучительно что-то обдумывая, шепча губами.

– Надевай, милая, мою синюю юбку. Она тебе теперича как раз будет.

К Пасхе Наталье не шили обновы, и Лукинична, вспомнив, как дочь, еще в девках, любила по праздникам надевать ее синюю, узкую в подоле юбку, сама навязалась со своим добром, думая, что Наталья загоревалась над выбором.

– Наденешь, что ль? Я достану.

– Нет. Я в этой пойду. – Наталья бережно вытащила свою зеленую юбку и вдруг вспомнила, что в этой юбке была она, когда Григорий женихом приезжал ее проведать, под прохладным навесом сарая в первый раз пристыдил ее летучим поцелуем, и затряслась в приступившем рыдании, грудью навалилась на поднятую ребром крышку сундука.

– Наталья! Ты чего?.. – Мать всплеснула руками.

Наталья задушила просившийся наружу крик; осилив себя, засмеялась скрипучим деревянным смехом.

– Чтой-то нашло на меня… ноне.

– Ох, Наташка, примечаю я…

– И чего вы, маманя, примечаете? – с неожиданной злобой крикнула Наталья, комкая в пальцах зеленую юбку.

– Не сдобруешь ты, гляжу… замуж надо.

– Будя!.. Побыла!..

Наталья пошла в свою горницу одеваться, вскоре снова пришла на кухню уже одетая, тонкая по-девичьи, иссиня-бледная, в прозрачной синеве невеселого румянца.

– Иди одна, я ишо не управилась, – сказала мать.