Обитель

– Что такое, милый? – спросил он Филиппа.

– Да ничего, – ответил Артём, почувствовав, что перед владычкой ему всё-таки будет стыдно за всё это. – На, жри, – он сунул свою нетронутую миску Филиппку.

И тот принял дар.

– Что такое? – спросил владычка уже Артёма.

– Голодный, – ответил он.

Быстро и всхлипывая иногда, Филипп съел всё подчистую.

“Пшёнка”, – сказал себе Артём, стараясь не смотреть, как едят другие.

– Дойдёт тать в цель – поведут его на рель, – вдруг сказал Филипп громко.

Артём поначалу и не понял, к кому он обращается, о чём говорит.

Жабра, к счастью, не догадался об этом.

Филипп протянул миску Артёму.

– Чего тянешь? – спросил он раздражённо. – Иди мой, помытую вернёшь.

Только когда Филипп стал подниматься, Артём медленно вспомнил, что тот вроде и не вставал до сих пор. По палате точно не бродил, а всё спал или тупо глядел в потолок.

Самодельный костыль лежал под диваном у Филиппка: опираясь на него, он поднялся и, неловко взяв миску, сделал первый шаг. Одна нога ниже колена была у него ампутирована.

– Блядь! – выругался Артём, рывком сев и ощутив резкую боль в рёбрах. – Блядь! – повторил он на этот раз уже от боли.

Напуганный Филипп встал и оглянулся: не его ли ругают. Владычка Иоанн насупился бровями так печально и болезненно, как будто его больно толкнули в грудь. Один Жабра, торопливо вернувшийся откуда-то из коридора, ловко и как ни в чём не бывало обошедший Филиппа, нашёлся как пошутить, наклонившись к дивану Артёма:

– Зовёшь уже? Сюда нельзя привести.

Перемогая боль, Артём посидел немного, потом спросил:

– Что, сейчас уже?

– А ты думаешь, им долго готовиться надо? – спросил Жабра рыбьим своим ртом. – Подняла жопу да понесла.

“Его ж можно поймать на крючок, на червя”, – подумал Артём, глядя в этот рот.

Монах ждал в конце коридора, вроде как поправляя оконную раму, про которую тут же забыл, едва подошли Артём с Жаброй.

– Полтину давай, – сказал монах.

Голос у него был такой, словно, как зарождался в груди, так оттуда и раздавался.

– Где девка? – спросил Артём, денег не показывая. Ему уже ничего, кажется, и не хотелось. Не радость уже была, а словно обязанность, только не ясно, к кому обращённая.

– В дом терпимости, что ли, пришёл? – спросил монах из своей утробы.