Книжный вор

Это бывает кстати, особенно зимой,

когда можно кое-что заработать, играя в пивнушках

Молькинга вроде «Кноллера».

На одной мировой войне он уже надул меня,

но позже его отправят на вторую (такая извращенная

награда), где он опять как-то сумеет со мной разминуться.

Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Не-особенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности – выше среднего. И все же как-то – уверен, вам встречались такие люди – он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди.

Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный.

Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу.

Как он держался.

Это его спокойствие.

Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца.

Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

*** НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О ***

РОЗЕ ХУБЕРМАН

В ней пять футов и один дюйм росту,

она собирает каштановые с сединой пряди

упругих волос в узел.

В дополнение к Гансовым заработкам она

стирает и гладит для пяти зажиточных

семей Молькинга.

Готовит она ужасно.

И обладает уникальной способностью разозлить

едва ли не любого, с кем когда-либо встречалась.

Но онапо правделюбит Лизель Мемингер.

Просто выбрала странный способ это показывать.

Включая затрещины деревянной ложкой и слова,

чередующиеся с разной частотой.

Когда Лизель, прожив на Химмель-штрассе две недели, наконец выкупалась, Роза стиснула ее в мощнейшем травмоопасном объятии. Едва не задушив девочку, она сказала:

– Saumensch, du dreckiges – и то, пора уж!

* * *

Через несколько месяцев они перестали быть господином и госпожой Хуберман.

Обойдясь обычной пригоршней слов, Роза объяснила:

– Слушай-ка, Лизель, – теперь будешь называть меня Мамой! – Задумалась на миг. – Как ты звала свою настоящую мать?

Лизель тихо сказала:

– Auch Mama. Тоже мама.

– Ладно, я, значит, буду мама номер два. – Роза оглянулась на мужа. – И этого, там.