Норма. Тридцатая любовь Марины. Голубое сало. День опричника. Сахарный Кремль

Лицо председателя было изуродовано до неузнаваемости.

– Очухался, – удивлённо протянул Кедрин.

Мокин оторопело посмотрел на председателя, хмыкнул:

– Я ж тебе говорил, Михалыч, они как кошки живучи.

– Дааа, – покачал головой побледневший Кедрин и ненатурально засмеялся: – Силён, брат!

Покачиваясь и стоная, Тищенко смотрел на них заплывшими глазами. Кровь из разбитого рта текла по его подбородку, капала на ватник. Сзади из прогорклой тьмы коридора наползал дым, клубился, и, медленно переваливаясь через притолоку, исчезал в солнечном воздухе.

Улыбка сошла с лица Кедрина. Он помрачнел, сунул руки в карманы:

– Ну что, Аника-воин, отлежался?

Председатель по-прежнему пошатывался и стонал.

– Чего бормочешь? – повысил голос секретарь. – Я спрашиваю – отлежался?

Тищенко кивнул головой и всхлипнул.

– Вот и хорошо, – Кедрин облегченно вздохнул, надвинул на глаза кепку, – давай топай за нами. Живо.

И повернувшись, зашагал к изгороди.

Мокин погрозил председателю кулаком и поспешил за секретарём.

Через час, хрустя мокрыми, слабо дымящимися головешками, Кедрин забрался на фундамент правления, поправил кепку и молча оглядел собравшихся.

Они стояли кольцом вокруг пепелища – бабы со скорбными лицами, в платках, в плюшевых пиджаках и фуфайках, кудлатые окаменевшие мужики в ватниках и белобрысые ребятишки.

Кедрин махнул рукой. Толпа зашевелилась, и Мокин вытолкнул из неё Тищенко. Председатель упал, растопырив руки, тяжело поднялся и полез через головешки к секретарю.

Вскарабкавшись на крошащиеся кирпичи, Тищенко стал в трёх шагах от Кедрина – грязный, опалённый, с чудовищно распухшим лицом. Секретарь помедлил минуту, скользнул глазами по выжидающе молчащей толпе, потом поднял голову и заговорил:

– Корчевали. Выжигали. Пахали. Сеяли. Жали. Молотили. Мололи. Строгали. Кололи. Кирпичи клали. Дуги гнули. Лыки драли. Строили… И что же? – Он прищурился, покачал головой.

Маленькая баба в долгополом пиджаке, стоящая возле набычившегося Мокина, всхлипнула и заревела.

Кедрин вздохнул и продолжал:

– Вздумали крышу класть шифером – дор сгнил. Захотели класть дором – шифер потрескался…

Высокий седобородый старик крякнул и сокрушительно качнул головой.

– Заложили фундамент – дом осел. Высушили доски – покривились.