Норма. Тридцатая любовь Марины. Голубое сало. День опричника. Сахарный Кремль

– Где не надо – у него порядок. – Склонив голову, Мокин сердито разглядывал ящик. – Ты что, и брёвна возле клуба отобразил?

– Да, конечно.

– Из чего ты их сконстролил-то?

– Тк из папирос. Торцы позатыкал, а самоих-то краской такой жёлтенькой… – Тищенко не успевал вытирать пот, обильно покрывающий его лицо и лысину.

– Брёвна возле клуба – гнилые, – сумрачно проговорил Кедрин и, покосившись на серый кончик папиросы, спросил: – А кусты из чего у тебя?

– Тк из конского волосу.

– А изгородь?

– Из спичек.

– А почему избы разноцветные?

– Тк, товарищ Кедрин, это я для порядку красил, это вот для того, чтобы знать, кто живёт в них. В жёлтых – те, которые хотели в город уехать.

– Внутренние эмигранты?

– Ага. Тк я и покрасил. А синие – кто по воскресеньям без песни работал.

– Пораженцы?

– Да-да.

– А чёрные?

– А чёрные – план не перевыполняют.

– Тормозящие?

Председатель кивнул.

– Вишь, порасплодил выблядков! – Мокин в сердцах хватил кулаком по столу. – Михалыч! Что ж это, а?! У нас в районе все хозяйства образцовые! В передовиках ходим! Рекорды ставим! Что ж это такое, Михалыч!

Кедрин молча курил, поигрывая желваками костистых скул.

Тищенко, воспользовавшись паузой, заговорил дрожащим захлёбывающимся голосом:

– Товарищи. Вы меня не поняли. Мы и план перевыполняем, правда, на шестьдесят процентов всего, но перевыполняем, и люди у меня живут хорошо, и скот в норме, а падёж – тк это с каждым бывает, это от нас не зависит, это случайность, это не моя вина, это просто случилось, и всё тут, а у нас и порядок, и посевная в норме…

– Футбольное поле засеял! – перебил его Мокин, выдвигая ящик и ставя его на стол.

– Тк засеял, чтоб лучше было, чтоб польза была!

– Верёвкой стены конопатит!

– Тк это ж опять для пользы, для порядку…

– Ну вот что. Хватит болтать. – Кедрин подошёл к столу, прицелился и вдавил окурок в беленький домик правления. Домик треснул и развалился. Окурок зашипел.

– Пошли, председатель. – Секретарь требовательно мотнул головой.

– На ферму. Смотреть твой «порядок».

Тищенко открыл рот, зашарил руками по груди:

– Тк куда ж, куда я…

– Да что ты раскудахтался, едрёна вошь! – закричал на него Мокин. – Одевайся ходчей, да пошли!

Тищенко поёжился, подошёл к стене, снял с гвоздя линялый ватник и принялся его напяливать костенеющими, непослушными руками.

Кедрин сорвал со стены вымпел, сунул в карман и повернулся к Мокину:

– А план ты, Ефимыч, прихвати. Пригодится.