Дурка

В десять вечера, как Георгий и говорил, отделение отошло ко сну. Если так можно выразиться. До сна мне довелось поучаствовать в вечернем мытье больных. И если смирные делали все сами, то с буйными пришлось повозиться. Хорошо, что рядом были Георгий, Артур и еще два рослых санитара.

Ромку Гузноёба мыли вчетвером. Трое держали, а четвертый от души намыливал жилистое тело цыгана куском хозяйственного мыла. Ромка орал, дважды обосрался в процессе мытья, но, получив от разъяренного Артура кулаком по печени, затих и позволил завершить процедуру.

Примерно в полночь Георгий и Артур отправились курить на улицу, оставив отделение на меня и Галю. Галя, скрючившись на стуле у кабинета медсестры, дремала, а я, скучая, прогуливался по коридору и заглядывал в палаты, чтобы удостовериться, что все тихо.

Плакал обожженный Станислав. Плакал тихо и тоскливо. Он уткнулся в подушку лицом, подтянул к груди худые колени и мелко трясся. Когда я подошел и положил ему руку на плечо, парень вздрогнул, но увидев, что это я, расслабился и выдавил из себя улыбку.

– Все в порядке, Стас? – спросил я. Остальные больные лежали в кроватях и голоса не подавали.

– Я снова их слышу, – глухо ответил он, массируя тонкими пальцами виски. – Мама кричит. Папа…

– Я скажу медсестре… – я не успел договорить, потому что парень неожиданно схватил меня за руку и взмолился.

– Не надо. Мне опять эти таблетки дадут. От них голова болит.

– Надо, Стас. Таков распорядок.

– Я знаю. Пожалуйста. Я усну. Правда-правда. И не буду плакать, – он выдавил из себя улыбку, но получилась она нервной и неживой. Вздохнув, я поджал губы и внимательно на него посмотрел.

– Знаешь, когда я не мог уснуть, я музыку слушал. Ты любишь музыку?

– Да.

– Какую?

– Мама мне Моцарта включала, – ответил он.

– Ожидаемо, – улыбнулся я. Затем чуть подумал и добавил. – Сейчас вернусь. Будет тебе музыка.

Вернувшемуся Георгию я сказал, что мне надо сбегать в раздевалку и грузин, зевнув, отпустил меня. Но бежал я не за сигаретами, а за своим плеером.