Второго дубля не будет. Московский физико-технический. 1965—1971

На лабораторных по химии Ефим устроился где-то на углу тяги и всё водил носом:

– Откуда-то плохо пахнет, – жаловался он. Валерка Шуклин, молчаливый парень из нашей группы, со светлыми юношескими усиками, осматривает место, где сидит Хазанов и говорит:

– Да ты смотри, сидишь возле слива.

Действительно, рядом с Ефимом стояла банка с надписью «слив».

– Вечно Ефима к каким-то отбросам тянет, – встряла я.

Ефим начал смеяться своим придыхающим, странно звучащим смехом:

– Если б ты только знала, что ты сейчас сказала.

Я тут же поняла, что он имеет в виду, и отвернулась. Понял это и Шуклин и тоже засмеялся.

– Ладно, потом объясню, – сказал Ефим.

После занятий я спросила.

– Ну, и чего ты так хихикал?

Я, наконец, хотела услышать вслух то, что подразумевалось, и мне было интересно, скажет он или нет.

Сказал. Да, так и сказал:

– Меня тянет к тебе, а ты про отбросы.

На другой день Валерка, насмешливо щурясь, спросил меня:

– Ну, объяснил тебе Ефим, в чем дело?

– Может быть, – сказала я уклончиво и покраснела.

Вечерами, вернувшись в общагу, я сижу в постели, поджав ноги к подбородку, и мечтаю, вспоминая вечер, проведенный с Ефимом. На душе у меня спокойно и радостно, и я не слышу, о чем говорят Виолетта и Люська.

– Зойк, а Зойк, – уже давно зовет меня Люся. – Да очнись ты.

– Ты 243 номер решила?

И Люся возвращает меня с небес на землю.

Не помню, когда мы поцеловались первый раз, но ко дню моего рождения, когда приехала Зойка, мы делали это вовсю, а вредный Вовчик донес Гале, что к нам в аудиторию (мы теперь занимали одну комнату на двоих) опасно стало входить, всё время кажется, что помешаешь или застукаешь.

Я очень ждала Зойку, с нетерпением ждала встречи, встречал ее на вокзале Ефим, сам вызвался встретить и довезти, взял фотографию, чтобы узнать, думаю, хотел ей понравится, зная, что Зойка имеет большое влияние на меня.

После первых объятий и разглядывания друг друга, Зойка спросила:

– Что за парень меня встречал?

– Ефим.

Зойка только вздохнула. Она единственная, которая знала, насколько это серьезно и даже опасно для меня.

Итак. Это конец марта. Мне предстоит еще апрель, май и июнь, первая моя весна в здешнем климате и первая и последняя весна нашей с Ефимом, вернее моей, любви.

Я не вела никакие записи, но у мамы сохранились мои письма, не все, но некоторые.