Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме

В статичной атмосфере холодной войны хвалебные слова в адрес бойцов Красной армии, освобождавших Освенцим, вставали поперек горла антикоммунистически настроенному Западу, а акцент на том, что уничтожению в основном подверглось еврейское население, взамен более размытого определения «жертвы фашизма», оказался неприемлемым для сталинистов Востока. В своей родной Югославии, которая не присоединилась ни к одному из силовых блоков, Дебрецени явился голосом поколения для тех, кто готов был его услышать. Книга выходила в государственном издательстве, однако это продолжалось недолго: к 1960–1970 годам Югославия стала недружелюбным местом для евреев… Сегодня едва не утраченный шедевр венгерской литературы переведен на многие европейские языки.

Зорким взглядом профессионального журналиста автор «Холодного крематория», наделенный поэтическим даром, остроумно подмечает животрепещущие детали и одновременно вплетает в повествование размышления о глобальных политических и социальных проблемах, лежащих в основе ужасающей катастрофы XX века.

Дебрецени исследует дьявольски хитроумный механизм нацистской машины, благодаря которому стало возможным величайшее и непостижимое Зло – хладнокровное и методичное уничтожение невинных людей, молодых и старых, полных жизненной энергии и стремлений или немощных и беззащитных. Мы видим, как при помощи тонкого психологического трюка, когда путем мучительных лишений в индивиде подавляется его человеческая сущность, из рабов рождаются самые жестокие палачи.

Как и некоторые из уцелевших в жерновах фашизма, Дебрецени понимал, что в будущем найдутся те, чья реакция на Холокост будет заключаться в отрицании этого немыслимого кошмара. «Холодный крематорий», эта болезненная и захватывающая книга, – достойный и исчерпывающий ответ всем, кто готов усомниться.

В память о моих любимых

Зачем оберегать мне мир,

Где сорных трав бушует пир,

Не вытравить ничем их?

Зачем мне лето и зима,

Когда родная мать мертва,

Но жив ее убийца?

Возможно, жив, а может, нет,

И для него погаснул свет,

Грех отпустил священник.

За ним охота не идет,

Он песни новые поет

И нежится на солнце.

Герой, пророк ему чужды,

Стихи, науки не нужны,

Он глух к ним от рожденья.