Магия жизни бабки Манефы. Открой мОгию своей жизни…

Был слышен визг бензопилы, которую пробовали на нижних сучках дерева, и гвалт мужиков, каждый из которых считал свой подход и метод единственно правильным. Только это и отодвигало момент кончины дерева в полтора обхвата толщиной.

Дрожь дерева исходила рваными зеленоватыми волнами и гасла в кронах других деревьев по близости, будто оно просило помощи. Весь небольшой лесок встревожено гудел и качал кронами деревьев, подлесок сочувственно шелестел листьями в полном безветрии. Мужики не замечали.

Дед живо снялся с лавки:

– Да по энтой ели ишшо мой прадед наверх хаживал! Куды мои валенки-скороходы поставила?!

– Вона, в печурках сушатся! Ну, давай нето, дед, не запоздать бы… А то – с чурами да пращурами иначе, как через голбец, и не познашься!

Дед, ловко запрыгнув в валенки, выдал плясовое коленце с прихлопом и, ударив пяткой об пол, испарился, как не бывало.

Бабка, привычно благословив его вослед, озабоченно склонилась над монитором-блюдечком, по которому всё каталось яблочко.

Гвидонушка уже летел над Швейцарией.

Восхищение и предвиденье

Когда Дед вернулся, было видно, что он раздухарился и был доволен своим походом. Бабка Манефа проворно приблизилась к нему и, вынимая из его бороды хвоинки, то ли восторженно, то ли деланно-ворчливо стала ворковать:

– Поди-кось оборачивался снова да ладом, неугомонный?! – и, обмахивая круговыми движениями рук вокруг дедовой головы и пограничье жило, продолжала: – Вишь, сколь нацеплял да нанёс в избу-то! Сколь увещевать тебя, чтоб невзмерных трудов своих не допускал да берёг себя?! Вон чё посетилась лопоть-то…

– Так с лешаком уговорились попужать полоумных-от! Теперича они до-о-о-лго к лесу да реке не сунутся.

Дед улыбался и, не отрываясь, смотрел в светозарные очи своей ненаглядной. Как любил он, ох, как любил! – эти возвращения с битв, с победой или без. В любом случае, даже если дело случилось несовершенным, а сражение было проиграно, в глазах бабки Манефы (а не всегда ведь она была бабкой!) плескались, переливаясь через край, восхищение и гордость им, его усилиями, подвигами и ещё чем-то ей одной ведомым, чего он и сам в себе не знал.

Только она, подруга дней не только суровых, а и светлых, радостных, была свидетельницей его вклада в правку мира и сохранение жизни. Она верила в него, как никто другой, и поддерживала даже вопреки мнению других.