Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945

Честно говоря, я совсем не обиделась и не стала бы просить у вас письменного извинения.

– Знали бы вы, как трудно оно мне далось!

– Я вижу, вам с трудом даются самые разные вещи. Кстати говоря, ваше так называемое покаянное письмо было просто оскорбительным. Надеюсь, вы это понимаете?

– Да, понимаю.

– Моя подруга мне его показала. Скажу вам правду. Она собиралась прочитать это письмо своему мужу, но мне удалось убедить ее не делать этого. А то бы вам досталось. Только не делайте из этого далекоидущих выводов – я вас совсем не знаю.

– Все равно, спасибо вам.

– Забудьте об этом. Впрочем, благодаря этому письму я знаю, как вас зовут, господин Тайхман. У меня отличная память на имена. Вам надо было представиться с самого начала. Тогда я знала бы, с кем имею дело.

– Прошу прощения.

– Не стоит. Должна заметить, что после той истории вы изменились к лучшему. Я бы в жизни не догадалась, что вы способны оскорбить женщину. Но может быть, я ошибаюсь?

– Не думаю.

– А что вам еще остается?

Они рассмеялись.

Фрау Вегенер протянула ему руку:

– До свидания, господин Тайхман. Если я захочу научиться ходить под парусом, то приглашу в учителя только вас.

– Отлично и тысяча благодарностей.

– За что? За исключением кино, других удовольствий вы не получили.

Тайхман отошел уже на несколько шагов, когда она окликнула его:

– Эй, вы забыли свои булочки.

Он вернулся и забрал из ее сумки булочки.

– Вы забыли самое важное, – сказала фрау Вегенер.

Тайхман хотел ответить, что самое важное не это, но промолчал. Вместо этого предложил:

– Давайте я отнесу вашу сумку наверх.

– Благодарю вас, не надо. Вон идет мой муж.

– Ну как, все прошло благополучно? – спросил ротный.

– Да, господин капитан-лейтенант, – ответил Тайхман.

Ротный поцеловал жене руку и взял у нее сумку. Они стали рядышком подниматься по лестнице, потом Тайхман увидел, как на втором этаже закрылось окно.

Ночью он съел все булочки.

Хейне провел шесть дней в лазарете. Одного было вполне достаточно; остальные пять он просто притворялся больным. Утром у него была температура 37,7, а вечером – 38,3. Он натирал термометр шерстяным носком, пока не получал нужную температуру, а когда к нему заходил доктор, кашлял ему прямо в лицо. На седьмой день утром он доложил о своем выздоровлении в канцелярию роты.