Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945

– Можешь не сомневаться, – заявил Хейне. – У моего дядюшки в крови столько сахара, что впору открывать кондитерскую лавку. Медкомиссия завернет тебя как диабетика. Хоть мой дядька и генерал, а из-за диабета его уволили из армии.

– Ты что, ездил в Нинштедтен?

– Да, я вам говорил, мой дядька встает рано. Я подмазал горничную, прошел в его спальню и, пока он совершал утреннюю прогулку, опустошил ночной горшок. Надо будет слегка встряхнуть ампулы, прежде чем опрокидывать их в пробирки, которые вам дадут.

– Об этом не беспокойся. Ну, по рукам.

– Сотня марок не так уж много за такую услугу.

– Таков был уговор, – сказал Питт.

– Тогда мне надо найти еще пару парней, чтобы покрыть расходы.

– Так не пойдет, – запротестовал Лёбберман. – Если нас будет слишком много, это вызовет подозрения.

– Ну хорошо, Медуза. Давайте скинемся еще по десятке. Теперь для нас нет никакой разницы.

– По двадцатке, – уточнил Хейне.

– Хорошо, но не больше.

«Теперь, – подумал Хейне с удовольствием, – мне не придется отдавать Доре собственную сотню». На всякий случай он попросил сто марок у отца. Он сошел на берег, оседлал велосипед и укатил прочь.

Хейне вернулся незадолго до построения на медосмотр. По пути на призывной пункт он сообщил Тайхману и Штолленбергу, что Дора получила свои пятьсот марок, и рассказал, как их добыл. Они не поверили ни единому его слову.

– Это истинная правда, – уверял Хейне. – У меня есть дядя, отец моего брата, он генерал и был уволен из армии по здоровью, из-за диабета.

– И он любезно предложил тебе немного своей мочи?

– Вот тут-то вся загвоздка. Его болезнь подала мне идею. Конечно, я не был в Нинштедтене. Бог ты мой, да мне и в голову не пришло бы поехать в такую даль на велосипеде. Я щедро поделился с товарищами собственной мочой.

– Смотри-ка, на что ты способен ради шлюхи, – удивился Тайхман.

– Я сделал это не для нее, а так, ради хохмы.

– А они отделают тебя, если поумнеют.

– Я к тому времени буду уже далеко. Вчера вечером я позвонил нашему министерскому другу в Киль. Он сказал, что все сделает как надо. Он еще позвонит сегодня днем.

Тайхман подумал, что Остербур получил по заслугам, и не стал осуждать Хейне. Остербур не смог пойти на медосмотр. У него были сломаны нос и нижняя челюсть, выбиты несколько зубов, а глаза не открывались.