Инферис

– У меня с ним ничего нет! Твоя ревность просто глупа!

Раздался звук бьющегося стекла. Видимо, отец запустил в стену стакан. Я отшатнулся от двери и замер. Видел, как на каменном полу скользнули две тени, подсвеченные голубоватым сиянием неоновых светильников. Вжался в стену и затаил дыхание. По спине пробежал холод, вызвав волну мурашек.

Мамины цветы в подвесных стеклянных колбах покачивались на сквозняке от вытяжек. Над ними на сером бетонном потолке мерцала голограмма с указателями аварийных выходов. На домашней сетевой станции горела красная кнопка: включен звукоизолирующий экран, способный заглушить любой скандал от любопытных соседей.

– Он свободный человек? – допытывался отец.

– Он вдовец. В Париже у него осталась семилетняя дочь.

– Это тебе на руку, Юна. Богатый вдовец! Осталось только получить развод, – в голосе отца слышались зловещие нотки.

– Эд, я тебя умоляю, прекрати! У нас нет причин для ссоры. Бертольд скоро уедет к греческим археологам и уже не вернётся!

– В самом деле?

– Да.

И больше не останется никакого повода для праздника! Никаких тканей, музыки, смеха! Он подарил столько радости женщинам, уставшим от рутинной работы! И вы, мужчины, судите его за то, что не способны дать сами! – мать громко и безудержно плакала.

Этого я не мог вынести. Не мог слышать рыданий матери и злого, враждебного голоса отца. Они никогда не ругались! Никогда моя тихая и робкая мать не плакала навзрыд. Никогда мой сдержанный и умный отец не сыпал проклятиями и оскорблениями.

Никогда в нашей квартире не раздавалось ни единого крика – живя в тридцати четырёхэтажном кондоминиуме, мы ценили покой среди более шумных и бойких соседей. Ценили верность и честность. Ценили наш уютный семейный мир, который на глазах разбивался вдребезги.

Я убегал на пустырь. Обычно там собирались ребята на кулачные бои. Я дрался, как мог. Под утро возвращался домой, еле волоча ноги. Глядя на меня, отец наскоро обрабатывал ссадины и синяки репараторным раствором и когда в полдень начинались занятия, от моих травм практически ничего не оставалось.

После того вечера мать словно подменили. Она стала реже приходить домой, и чаще всего была выпившей. В её тёмных глазах ещё оставались отблески былого веселья, но они тут же гасли, едва она сталкивалась с осуждающим и угрюмым взглядом отца. Он едва скрывал свою боль, но ничего уже не мог с этим поделать. Между ними росло показное равнодушие, скрывавшее чудовищные раны. Я продолжал вымещать свою боль в драках.