Страстотерпцы

Кинули на телегу, и полуголова Василий Баранцев с десятью стрельцами повез государева преступника в Москву, в Разбойный приказ.

У царя губа кровоточила.

– Ты уйми своего протопопа! Уйми, говорю! – кричал государь на Ртищева.

Всю ночь царевич не сомкнул глаз, молился об отце. Алексей Михайлович услышал через стену шевеление, встал поглядеть, а сын перед иконами, на полу.

– Мои грехи замаливаешь, голубь ты мой!

Заплакал государь, велел лошадей закладывать. Погнал в Москву. Под полыхание зари по тюрьмам ходил, раздавал милостыню.

Сыскали в Разбойном приказе Тоболкина, а он уж бит и при смерти.

Поспешил государь в Большой дворец, лекарей к сокольнику послать. По дороге Аввакума встретил. Высунулся государь из оконца кареты.

– Батька! Помолись обо мне, грешном! О царевиче, свете, помолись!

Аввакум в ответ закричал, кланяясь:

– Помолюсь, великий государь! Помолюсь, Михалыч!

23

Евдокия Прокопьевна, сестрица Федосьи, сидела с протопопом Аввакумом на крыльце, душу изливала, а он глянул разок на нее, княгиню Урусову, и сказал:

– Помолчи, дура! Бог ради тебя старается, а ты языком треплешь.

В тот закатный час и вправду творилось чудо на небесах, над Москвою-городом, над Русью-матушкой, над царем и мужиком, над птицами, над муравьишками…

Три солнца шло на закат. Два ярых, златокипенных, третье – темное, пустое. Те, что светом полыхали, разделяла туча. Третье, темное, стояло в особицу и было как бельмо.

– Батюшка, не к концу ли света? – спросила Евдокия Прокопьевна, увидевшая наконец, что на небе-то творится.

– Молчи! – приказал Аввакум.

– Федосью, может, позвать?

– Да умри же ты, сорока! Умри от страха! – замахнулся на бабу протопоп. – Твори молитву тихую, без слов, душой молись, пропащая ты щебетунья!

Недолгим было видение. Облако распласталось вдруг да и закрыло все три солнца.

– Господи! Если про нас Твое видение, смилуйся! – прошептала Евдокия Прокопьевна.

Из сеней вышел Иван Глебович, негромко спросил:

– Батюшка Аввакум, что это было? Сказанье Господнее или предсказанье?

– Клади еженощно поклонов по тыще да живи, как Христос указал, – Страшного суда не испугаешься.

– Наш нищий Никанор тоже так говорит. Уж целую неделю в дупле сидит да еще просит кирпичом заложить дупло-то.

– Монах?

– Монах.

– Гони ты его, Иван Глебыч, искусителя, со двора, – посоветовал Аввакум.